По одноименной пьесе Дмитрия Пригова.
Режиссер - Саша Золотовицкий.
Вжик, вжик, вжик — Уноси готовенького! Вжик, вжик, вжик — Кто на новенького?
Саша Золотовицкий - молодой режиссер. Он закончил Школу-студию МХАТ в 2019 году, учился на курсе «Мастерская Дмитрия Брусникина». Кроме Театра на Таганке, его спектакли с успехом (билеты улетают в миг) идут в Театре Шалом и в МХТ им.Чехова: «Добрый властитель быков» по нидерландской прозе (учебный театр Школы-студии МХАТ), «Соня-9» по рэп-комиксу А.Олейникова и «Морж, учитель и поэт» по одноименной книге современного детского писателя Артура Гиваргизова (МХТ имени А. П. Чехова).
Спектакль «Катарсис, или крах всего святого» сначала появился в виде эскиза в рамках режиссёрской лаборатории проекта «Репетиции» в апреле 2024 года. В этом году состоялась его премьера на малой сцене Театра на Таганке. Лозунг «Это не театр», который видят зрители, входящие в зал, опровергается спектаклем все то время, пока он длится. Постановка Саши Золотовицкого, на мой взгляд, - это панегирик актерской профессии и театру, формы которого неисчерпаемы. Это диалог режиссера с Дмитрием Приговым, который, как настоящий последователь Ницше, предлагает в пьесе концепцию смерти театра и всего святого. Просто спектакль Золотовицкого происходит не в классическом театре, а в театре, который творится в подсознании героини - актрисы Елизаветы Сергеевны Никищихиной.
По сюжету пьесы Никищихину Елизавету Сергеевну вызывают по повестке в органы (актрису вызывали на допросы в КГБ: её третий муж был диссидентом). С ней беседует один персонаж - Дмитрий Александрович Пригов, и все коллизии разыгрывается ими. Как человек из ее ближнего круга, Пригов много знает об актрисе от неё самой, на этом и построены все его провокации.
Но в пьесе Дмитрий Александрович не тот Пригов, которого знает актриса. Этот Пригов играет роль перформера, настойчиво провоцирующего актрису на его убийство, играющего на ее чувствах матери, жены, актрисы. Он вызывает в ней то зависть, то ревность, то подбадривает ее, то унижает. Цель его акции (и это он постоянно подчеркивает) - доказать в ходе эксперимента, что зло настолько укоренено в человеке, что никакие культурные барьеры (а Никищихина - актриса, и в ее багаже роли сильных женщин, таких, как Антигона и Васса) не могут ему противостоять. В болевой точке человек оказывается полностью во власти своих демонов и способен на убийство, которое с нетерпением ждут и зрители, по уверению автора.
Интеллектуальный эксперимент, поставленный концептуалистом Приговым, действительно доказывает, что театр и искусство вообще не облагораживают и не спасают, хотя точно обнажают суть проблемы - зацикленность человеческого вида на убийстве. И главное - искусство уводит от жизни и правды.
В спектакле с самого начала действие перенесено в подсознание актрисы, где и разыгрывается безумие (но спектакль не про больного человека!) У Никищихиной - пять мужских душ и ее женская. Почему пять? Так решил режиссер, но вообще - сколько угодно. Реальность неисчерпаема! Почему мужских, а не только женских?
Во-первых, кто сказал, что душа имеет пол? А во-вторых, Елизавета Александровна явно притягивала мужчин: у нее было три официальных мужа и несколько гражданских. Среди них даже был психиатр, о чем зритель узнает в прологе из передачи, транслируемой по телевизору на сцене. А также услышит о том, что у актрисы была крайне нестабильная психика и проблемы с алкоголем. И конечно, сугубо мужской и тиранической была профессия режиссера в советское время.
В финале актриса абсолютно уверена, что режиссеру, которого мы не увидим (актеры пошутят: вчера был, а сегодня нет, имея в виду Сашу Золотовицкого), не понравилось. А они, ее субличности, ее фантомы, так старались! Надо видеть в это время актеров! Перепачканные кровью после неравного батла с Никищихиной, застреленные, избитые ногами, а некоторые отлупленные шваброй и при этом одетые как многослойные луковицы в рубашки и свитера, джемперы, пиджаки и кардиганы, они кажутся измочаленными до крайности.
Первое появление актрисы на сцене - это тоже оммаж в сторону актерства и особого актерского психотипа, ведь это тот самый момент, когда должно свершиться превращение одной личности в другую или переключение с одной субличности на другую. Поэтому режиссер его намеренно и смешно затягивает, акцентируя на этом наше внимание.
Один из Дмитриев Александровичей (Кирпичёнок) ищет Никищихину за кулисами, бегает, зовет ее, что-то роняет. Это буквальное изображение того, что творится с актрисой, но сцена сыграна иронически. Актерской профессией издревле занимались люди особенные, способные вместить сразу несколько душ. Говорят, что Екатерина Вторая предложила подарить Дени Дидро двести крепостных душ, когда он приехал в Россию, на что философ пошутил, что не знает, что делать с одной-то душой, а тут двести, и отказался.
Что интересно, фантасмагория происходит на сцене, которая вовсе не поражает яркостью сценографии. Наоборот, в оформлении сцены царят геометрия и торжественная сдержанность. Задник с трех сторон обрамлен темно-синими панелями с широкими, бронзового цвета полосами по краям. На продольной панели выведены слова: «Это не театр». Такие же полосы, но без надписи, на полу. Словом, четкая разлиновка, а на сцене творческий анархизм и провокационность, устроенный подсознанием героини и режиссером.
Актер Анатолий Григорьев, играющий одного из ДА (Дмитрия Александровича) выйдет с кастрюлей, наполненной кислой капустой, которую будут заталкивать в рот другому ДА. То Сергей Кирпичёнок, еще один ДА, вытащит на сцену огромную стрекозу на шесте, а, помахав какое-то время, скажет: «Ребята, возьмите у меня стрекозу! Я больше не могу!»
Над сценой графитного цвета зависла люстра, состоящая из отдельных бронзовых полукружий, образующих неправильную сферу. Создается впечатление, что она парит над коробкой сцены, имеющей четкие границы, однако актеры часто выходят за ее пределы. То же происходит и с действием, которое словно все время переливается через край, нарушая пресловутое единство времени, места и действия. Где мы, ответить трудно. Ты словно попадаешь в искривленное пространство и время, где царит стихия театра, где все может поменять свою природу.
Так, в условные застенки КГБ, куда пришла Елизавета Никищихина и откуда не выйти без разрешения, выкатывают две стенки: одна, выломанная часть стены дома с улицы Вутечича, где жила актриса. Вторая - чистенькая и белая стена из квартиры Никищихиной, на которой висят портрет Пушкина и часы-ходики. И все: единство места сломано. Смотрящий на нас Пушкин и бесконечное его цитирование осмысленности не прибавляют, а еще больше раскручивают спираль вымысла, которая уносит в другие миры.
Если взглянуть на люстру, она как раз и отражает этот выход в космос. Сюжет ведет нас от тихого испуга ничего не понимающей Елизаветы Сергеевны, присевшей на предложенный ей стул со сложенными на груди ручками, до полного вовлечения в «парад аттракционов» и перевоплощений.
Состав актерский блестящий! Схематичность ситуаций: сначала провокация, следом - срыв Никищихиной, обыгрывается режиссером сменой актерских партий, играющих разных ДА. Каждый наполняет этот образ своей харизмой. Олег Соколов исполняет роль ДА, придавая ему ироничность, он же играет Катеньку, в розовом платье с бантом, так что огромная девочка больше напоминает зловещего Микки Мауса. Василий Уриевский в роли ДА экстравагантен и словно недосягаем. Игорь Ларин перевоплощается из грустного и нежного ДА в собаку Атоса. Анатолий Григорьев из все понимающего ДА вдруг превращается в злую толстую мамашу с горбом, похожую на персонаж комиксов.
Сергей Кирпичёнок предстает то следователем с карандашиком, то «юношей со взором горящим», то обольстительной соседкой с белыми буклями, чалмой и на каблуках. Самая трагическая роль у Анастасии Захаровой. Она играет актрису с подорванной психикой, которая с нарастающей страстностью включается в игру.
Главная тема спектакля - убийство (ДА и театра) - проигрывается с использованием и разных видов оружия, и всего арсенала приемов театра и кино, в духе боевиков и фильмов-нуар, с особым интригующим и пугающим саундтреком и приглушенным светом. Одна нарезка из фильмов мирового кино со сценами убийства чего стоит. Здесь и сцена смерти из фильмов: «На последнем дыхании», «Страсти Жанны Д’ Арк», «Летят журавли», «Смерть в Венеции», «Психо», «Бонни и Клайд» и других.
Режиссер, споря с автором, задается вопросом: можем ли мы вырваться из плена искусства, из образов, которые уже засели в нашем мозгу (Пригов и сам обожал искусство), если мы по своей природе жаждем иллюзии! Живопись еще раньше разрабатывала эту тему, и на стене висит репродукция картины Пьетро Перуджино «Святой Себастьян», на которой смерть облагорожена. В этом и есть идея катарсиса. Показать ужас смерти не впрямую, а через призму искусства.
Так что же нам нужно: правда или вымысел? Актеры наслаждаются игрой, пародируя штампы, ломая четвертую стену и возвращая ее на место, задернув в конце занавес, но за всем этими стенками - игровая свобода творчества, которую не отменишь и не упрячешь. Она звучит уже в прологе, в речи музыканта Сергея Курёхина об искусстве как форме высокого безумия. Перечисляя великих и говоря о безумстве и равенстве всех тех, кто занимается искусством, он сам напоминает веселого Моцарта. Звучит и тема платы за творчество.
Саша Золотовицкий все-таки устраивает, а не отменяет катарсис. Когда фантомы сознания героини улюлюкают и хохочут над ее неловкой ситуацией, возникает образ жесткой и равнодушной толпы. Актриса так рыдает и кричит, что сцена провоцирует на настоящее соединение зрителей с ее болью. Правда, затем трагизм тут же сменяется абсурдом - сценой кровавой мести в духе Тарантино, и пафос снижается. Актриса расправляется со всеми, представая в образе подруги Терминатора. Искусство снова и снова подбрасывает модели поведения в ответ на вызовы жизни.
Под самый занавес Саша Золотовицкий, казалось бы, разбив все, что можно разбить на сцене в прямом и переносном смысле, совершив игровое ритуальное убийство театра в формах самого театра и отменив катарсис, который получился трагически-пародийным (таким катарсис не бывает), снова возвращается к глубинной теме спектакля - о природе театра. Актеры закрывают красный занавес, и Игорь Ларин тихо произносит: «И все-таки она его убила», а один из Дмитриев Александровичей добавит: «А может, и не убила». На этом мотиве стоит в принципе все искусство, имеющее ритуальную природу.
Для Пригова эта пьеса-провокация о смерти театра. Для Саши Золотовицкого это его размышление о природе театра. Для него - это смешение иллюзии и правды, это всерьез и не всерьез, но всегда с искрой высокого безумия и невозможностью одной истины.