Дождь хлестал, как разъяренный зверь, соленые пляски волн сливались с грохотом грома над головой. «Тритон», скромное исследовательское суденышко, скрипело всеми шпангоутами, превращаясь из корабля в обреченную скорлупку. Алина Корвина, биолог с упрямым огоньком в глазах и неистребимой верой в рациональность, прижалась к холодному борту мостика. Ее проект – изучение аномальных биосигнатур в этом забытом богом секторе океана – вот-вот закончится на дне.
"Штормовой фронт… не на картах…" – пробормотал капитан, лицо его было серо от напряжения. Радар захлебывался помехами, компас бешено вращался. Затем – удар. Не в борт, а снизу. Словно огромная челюсть сомкнулась под килем. Судно вздыбилось, металл застонал, как живой, и мир Алины погрузился в ледяную, соленую тьму.
Очнулась она на песке. Не мягком, золотистом, а на черном, вулканическом, колючем под нестерпимо ярким, чуждым солнцем. Воздух был густым, влажным, пахнущим грозой, гниющими водорослями и… чем-то еще. Чем-то острым, минеральным, чужим. Голова гудела, тело ныло, но инстинкт выживания заставил ее подняться. Океан, теперь спокойный и бескрайний, отступил, оставив ее у подножия скал, похожих на гигантские, почерневшие зубы. Ни обломков, ни людей. Только она, прибой и непроходимая стена тропического леса за пляжем. Леса, из которого доносились странные, скрипуче-шипящие звуки.
Не место для человека, – пронеслось в голове. Но Алина была ученым. Страх гнал кровь быстрее, но любопытство – этот вечный двигатель ее жизни – оказалось сильнее. Она двинулась вдоль кромки леса, ища укрытие, воду. И нашла. Но не то, что искала.
В скале зиял проход. Не пещера, а скорее… вход. Слишком ровный, сглаженный, с явными следами обработки. И не каменной. Алина замерла. На песке перед входом лежал предмет. Не деревяшка, не пластик. Длинная, изогнутая пластина, похожая на огромный коготь, но сделанная из темного металла с переливчатым, словно нефрит, отливом. Она подняла его. Металл был теплым на ощупь, почти живым.
«Артефакт. Нечеловеческий».
Тогда она их увидела. Сначала – тени, скользящие между гигантскими папоротниками и деревьями с сизой корой. Высокие, выше человека. Движения – плавные, экономичные, без лишней суеты хищника или паники жертвы. А потом один вышел на открытое пространство у скалы.
Он стоял, рассматривая ее. Двуногий. Человекообразный, но… не человек. Тело покрыто мелкими, переливающимися изумрудом и бронзой чешуйками. Голова – удлиненная, с мощными челюстями без губ, глаза – большие, золотистые, вертикально-щелеватые, как у кошки, но с глубиной и интеллектом, от которых похолодела кровь в жилах Алины. Руки – длинные, с четырьмя тонкими, но явно сильными пальцами, оканчивающимися короткими, острыми когтями. На нем было нечто вроде серого комбинезона из плотной, матовой ткани, сливающегося с камнями. Ни страха, ни агрессии – только холодное, оценивающее наблюдение. Как ученый смотрит на редкий, потенциально опасный образец.
Рептилия. Разумная.
Мысль была абсурдна. Но Алина видела. Она стояла лицом к лицу с мифом, с конспирологической страшилкой, оказавшейся ужасающе реальной.
– Я… я потерпела крушение, – выдохнула она, не надеясь быть понятой.
Существо наклонило голову. Золотистые зрачки сузились. Затем оно издало серию сложных звуков – не шипение, а скорее щелканье, бульканье и низкие модулированные тона. Язык, свисавший на мгновение из пасти, был раздвоенным, тонким. За ним из леса вышли еще двое. Они окружили Алину. Оружия не было видно, но в их спокойной уверенности чувствовалась сила, превосходящая человеческую.
Ее отвели внутрь скалы. Тоннели были гладкими, теплыми на ощупь, словно вырезанными лазером или чем-то еще более совершенным. Свет исходил от стен – мягкий, рассеянный, бирюзовый. Воздух внутри был чистым, с тем же минерально-травяным запахом. Попытки Алины задавать вопросы или объяснять натыкались на непроницаемую стену чуждого языка и еще более чуждой логики.
Ее поместили в помещение, похожее на келью. Стены, пол, потолок – все было вырезано из камня, без швов. Ни мебели, только углубление в полу, устланное чем-то мягким, похожим на мох. Дверь не имела ручки, просто исчезала в стене. Алина поняла: это не тюрьма в привычном смысле. Это – карантин. Изоляция для неизученного биологического объекта.
Дни сливались. Пищу – безвкусные гелеобразные плитки и воду – приносили безмолвно. Иногда в дверном проеме появлялась фигура и наблюдала. Алина изучала все: структуру камня, слабую вибрацию в стенах (энергия?), едва уловимые узоры на стенах, похожие на письмена. Она пыталась учить язык, записывая звуки. Щелчок-гудение – возможно, "я". Гортанный треск – "вода"? Она ловила их взгляды, пытаясь прочесть эмоции. Чешуя плохо передавала мимику, но глаза… В этих золотистых глазах была не жестокость, а… осторожность. Глубокая, древняя осторожность. И усталость.
Однажды "наблюдателем" оказался тот самый, первый. Он стоял дольше обычного. Алина медленно подняла найденный на берегу металлический "коготь". Существо (самец? самка? она не знала) слегка наклонило голову. Его собственные когти на руках были короче, тупее.
– Это ваше? – спросила Алина, указывая на предмет, потом на него.
Золотистые глаза замерли на предмете. Затем существо издало короткую трель и сделало плавный жест рукой – явно отрицание. Потом указало на Алину, на коготь, на потолок (небо?), и повторило тот жест отрицания. Сложную фразу. Алина уловила смысл: "Это не наше. Твое? Оттуда? Нет". Диалог. Примитивный, но диалог!
Ее звали, как она позже узнала, Ксил'тан. Он был… историком? Хранителем знаний? Один из тех, кто считал, что изоляция не вечна. Он стал приходить чаще. Приносил странные прозрачные пластины, которые оживали в его руках, показывая трехмерные изображения: звездные карты, схемы непохожих на земные городов под куполами, сцены грандиозной катастрофы – взрывающиеся миры, бегство в крошечных ковчегах. Изображения существ, похожих на Ксил'тана, но… иных. Более воинственных? Более открытых? Вымерших?
Они учились. Алина – их сложному щелкающе-булькающему языку, Ис'кхаар. Ксил'тан – ее русскому. Через месяцы (или годы? время текло иначе на острове Исхтар) она поняла их историю. Они – Шесс’карр, "Дети Холодной Звезды". Не завоеватели. Беглецы. Последние осколки цивилизации, разорванной гражданской войной и космической катастрофой тысячелетия назад. Их ковчег упал на Землю, на этот остров, защищенный аномальными полями, искажающими навигацию и радары. Они выжили. Адаптировались. Скрылись. Потому что знали – их вид, чуждый, пугающий, вызовет у людей только страх и уничтожение. Их технология была законсервирована, сведена к минимуму, необходимым для выживания и сокрытия. Они стали призраками в собственном доме. Охранниками вечного карантина.
Алина увидела их общество. Строгое, иерархичное, основанное на долге сохранения вида. Без эмоциональных бурь, но с глубоким чувством ответственности. Они не ели мясо – их метаболизм основывался на переработке минералов и особых водорослей. Их "искусство" было сложной игрой световых паттернов и инфразвука, понятной только им. Их дети учились не истории завоеваний, а истории ошибок, приведших их к бегству. Они были… печальными философами, запертыми в своих скалах.
Она узнала и о Спящем Кристалле – источнике энергии их убежища и генераторе поля сокрытия. Сердце Исхтара. И о Совете Старейшин, где Ксил'тан был голосом редких "контактеров", а большинство, во главе с воинственной Тза'рик, видели в Алине лишь доказательство смертельной угрозы снаружи и требовали… нейтрализации. Навсегда.
Алина перестала быть пленницей. Она стала… гостьей. Нежеланной. Загадкой. Живой бомбой замедленного действия. Она любила свой мир, людей. Но видела страх Шесс’карр. Страх, порожденный их же собственным трагическим прошлым. И видела мудрость Ксил'тана, его тихую надежду, что не все люди – уничтожители. Она ходила по лезвию ножа между двумя мирами, ни один из которых не был ей полностью своим.
И тогда пришли корабли. Человеческие корабли. Случайность? Искали пропавшую экспедицию? Или аномальные сигналы Исхтара все же пробились сквозь поле? На мониторах в зале Совета, куда Алину привели силой, виднелись силуэты эсминца и исследовательского судна. Радары сканировали остров, натыкаясь на искажения, но уже фокусируясь.
Тза'рик встала во весь рост, ее чешуя отливала гневным багрянцем. Зал наполнился низким, угрожающим гудением – язык ненависти и решимости.
– Они нашли нас! – прошипела она. – Одно существо снаружи – и гибель! Время Спящего Кристалла! Мы активируем оружие и сотрем их с лица океана! Потом углубим сокрытие! Это единственный путь!
Ксил'тан выступил вперед, его движения были медленными, но полными несгибаемой воли.
– Убийство порождает только убийство, Тза'рик. Мы знаем это по нашей истории. Они не знают о нас. Это может быть просто поиск их сородича. – Он указал на Алину. – У нас есть шанс. Через нее. Шанс на… осторожный контакт. На предупреждение.
– Шанс на самоубийство! – закричала Тза'рик. – Голосование! Сейчас!
Глаза Старейшин метались. Страх перед неизвестным боролся с древним ужасом повторения прошлого. Алина чувствовала, как напряжение сжимает горло. Люди там, на кораблях, ее люди. Моряки, ученые. Ничего не подозревающие. И здесь – Шесс’карр. Не монстры. Беглецы. Хранители. Со своей болью и страхом. Она была мостом. И этот мост вот-вот рухнет в пропасть взаимного уничтожения.
Внезапно мощный луч прожектора с эсминца ударил в скалы над входом в тоннели. Искаженный голос через громкоговоритель, прерываемый помехами поля, донес обрывки:
– "...ой! Повторяем! Это корабли ВМФ... поиск пропавшей экспедиции... Ответьте! Видим признаки... активности... Ответьте, или будем вынуждены..."
Тза'рик издала победный шип. Ее коготь уже тянулся к пульту на центральном камне – пульту, ведущему к темным, запретным схемам, оставшимся от ковчега. Оружию планетарного поражения.
Алина не думала. Тело двинулось само. Она бросилась вперед, в центр зала, между Ксил'таном и Тза'рик, прямо к пульту. Все замерли, пораженные наглостью хрупкого человеческого существа.
– Стойте! – крикнула она, и ее голос, человеческий, хрупкий, прозвучал громко в шипящей тишине зала. Она повернулась к мониторам, показывающим корабли, потом к Старейшинам, стараясь вложить в каждое слово всю силу, всю боль понимания. – Они не знают! Не знают о вас! Выстрелите – и вы докажете всем людям, что монстры существуют! Что вы – угроза! За вами придут тысячи кораблей! Вы не спрячетесь после этого! Никогда!
Она указала на Ксил'тана.
– Он прав! У вас есть шанс! Через меня! Дайте мне поговорить с ними! Я скажу… скажу, что остров необитаем. Что это геотермальная аномалия. Что я выжила одна. Я уведу их отсюда! Дам вам время! Докажу, что не все люди несут смерть! – Голос ее сорвался. – Иначе… иначе вы убьете не только их. Вы убьете себя. Своё будущее. Снова.
Тза'рик замерла. Ее коготь дрожал у пульта. Ненависть боролась с холодным расчетом в ее золотистых глазах. Ксил'тан молча смотрел на Алину. В его взгляде была не надежда. Была тяжелая, бесконечная усталость вида, стоящего на краю. И вопрос. Вопрос, который теперь висел над всем залом, над островом, над двумя расами, разделенными бездной недоверия и страха.
Совет Старейшин молчал. Только гул Спящего Кристалла где-то в глубине скал напоминал о бьющемся сердце Исхтара. Снаружи, на мониторе, луч прожектора скользил по черным скалам, искал, слепил. Голос в громкоговорителе требовал ответа, ультиматум.
Алина стояла, затаив дыхание. Мост под ней трещал. От ее слов, от решения этих чешуйчатых существ, знавших только бегство и боль, зависело – хлынет ли в этот тихий зал адский огонь древнего оружия, или же впервые за тысячелетие между мирами протянется хрупкая, невероятная нить не войны, а… возможности. Возможности, балансирующей на лезвии ножа страха.
Решение еще не было принято. Только тишина. И взгляд Тза'рик, в котором читалось одно: "Довериться? Человеку?" История Шесс’карр не знала таких прецедентов. Только потери.
Решение Совета Старейшин повисло в воздухе, густом от страха и древней боли. Тза'рик, ее коготь все еще дрожал у рокового пульта, метнула взгляд на монитор. Луч прожектора с эсминца, как бесцеремонный палец, тыкал в скалы над их святилищем. Искаженный голос в громкоговорителе стал жестче, требовательнее: "...Повторяем! Последнее предупреждение! Объясните вашу активность или..."
– "Нейтрализация!" – прошипела Тза'рик, и ее палец дернулся к активации.
– "Шанс!" – голос Ксил'тана прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей ясностью, что даже Тза'рик замедлила движение. Его золотистые глаза были прикованы к Алине. Не к мониторам, не к Тза'рик – к ней. В них не было надежды. Была лишь бездна усталости и... вопрошание. "Стоит ли? Ты – этот шанс? Ты – исключение из правила уничтожения?"
Этот взгляд стал вердиктом. Совет замер. Никто не поддержал Тза'рик открыто. Страх перед немедленной расправой боролся с еще большим страхом – страхом навлечь на себя безжалостное внимание всего человечества. Страхом повторить прошлое.
– "Говори." – это произнесла не Тза'рик. Это сказал самый древний из Старейшин, его чешуя была почти бесцветной, а голос – сухим шелестом камней. – "Уведи их. Дай время. Но знай, Дочь Воздуха..." – его щелевидный зрачок сузился до ниточки, – "...если это ловушка... если твои сородичи вернутся... Спящий Кристалл проснется. И сожжет все. До горизонта."
Угроза висела в воздухе, холодная и абсолютная. Не просьба, не надежда – констатация. Закон выживания Шесс’карр.
Алина кивнула. Слова застряли в горле. Она поняла. Доверия не было. Был расчет. Отсрочка. И приговор, готовый обрушиться при малейшем подозрении. Она была пешкой в игре, где ставкой было существование двух миров.
Ее вывели по скрытым туннелям на дальний, необитаемый берег, туда, где черный песок сливался с мрачными, обточенными ветром скалами. Перед ней открылся вид на свинцовое море и силуэты кораблей – эсминец, грозный и чуждый, и меньшее исследовательское судно. Они казались грубыми, крикливыми машинами после изящной, органичной тишины Исхтара.
Ксил'тан шел рядом. Молча. Когда они вышли из последнего туннеля, скрытого водопадом соленой воды, он остановился. Дождь хлестал по его чешуе, не оставляя следов.
– "Алина." – Он произнес ее имя, непривычно щелкая на "л". – "Ты – аномалия. В наших хрониках... такого не было." Он протянул ей небольшой, гладкий камешек, похожий на кусок обсидиана, но теплый на ощупь. – "Если... если станет невыносимо там... сожми его. Сильно. Он подаст слабый сигнал. Мы... услышим. Может быть."
Она взяла камешек. Он был тяжелее, чем выглядел. Последняя нить. Или приманка? Или просто жест существа, которое само не понимало, зачем его делает.
– "Я вернусь," – сказала Алина, зная, что это может быть ложью. – "Я найду способ. Чтобы вы не прятались вечно."
Ксил'тан наклонил голову. В его золотистых глазах мелькнуло что-то, что могло быть горькой усмешкой или просто отражением грозового неба. "Вечность – понятие растяжимое, Дочь Воздуха. Имейте дело с сейчас. Уводите их."
Он сделал шаг назад, сливаясь с мокрым камнем и тенью водопада. И исчез. Как будто его и не было. Осталась только Алина, холодный черный камень в кулаке, рев ветра и далекие огни кораблей, которые уже заметили движение на берегу. Луч прожектора рванулся к ней, ослепил.
Алина подняла свободную руку, заслоняясь от света. Она чувствовала себя голой, предательницей, спасительницей – всем сразу. Голос в громкоговорителе рявкнул, уже без помех: "Человек на берегу! Лежать на землю! Руки за голову!"
Она медленно опустилась на колени на колючий песок. Дождь стекал по лицу, смешиваясь с чем-то соленым, что было не только морской водой. Она видела, как с эсминца спускают шлюпку с вооруженными людьми. Видела любопытные лица на палубе исследовательского судна. Мир людей. Ее мир. Который она только что спасла от невообразимого уничтожения и который никогда не должен узнать правду. Правду, которая теперь жила в ней – тяжелая, чешуйчатая, пахнущая морем и древним страхом.
Она сжала теплый камешек в ладони. "Уведи их". Это был приказ. От тех, кто доверил ей свою судьбу на лезвии ножа. От тех, кто приговорил бы ее к смерти при малейшей ошибке. Она закрыла глаза, пытаясь заглушить рев мотора шлюпки, лай команд. Внутри звучало только щелканье и бульканье Ис'кхаар. И безмолвный вопрос Ксил'тана: "Ты – исключение?"
Когда грубые руки солдат подхватили ее, облачили в колючее спасательное одеяло, засыпали вопросами ("Вы одна? Что это за место? Что случилось с судном?"), Алина открыла глаза. Ее взгляд был спокоен, почти пуст. Как у Шесс’карр.
– "Я одна," – сказала она голосом, который казался чужим. – "Крушение. Шторм выбросил меня сюда. Никого больше нет. Это просто... остров. Очень странный остров. Геотермальные аномалии... сбивают приборы."
Она смотрела на скалы, на водопад, за которым скрывался вход в вечность страха и тихого отчаяния. Солдат что-то писал в блокнот. Ученый с исследовательского судна жадно вглядывался в берег. Никто не видел золотистых глаз, следящих из мрака. Никто не слышал тихого гула Спящего Кристалла под землей.
Алина сжала камешек так, что он впился в ладонь. Ее миссия только началась. Увести их. Сегодня. Завтра. Навсегда. Хранить тайну Исхтара. Быть живым щитом между двумя мирами, которые боялись друг друга до смерти. Она была мостом, построенным над пропастью недоверия. Мостом, по которому мог пройти только обман. И этот обман был единственной надеждой на то, что когда-нибудь, возможно, он перестанет быть необходим.
Она села в шлюпку. Вертолет с ревом завис над берегом, сдувая песок вихрем. Алина не оглядывалась. Она смотрела вперед, на серые волны, на корабли. На свой старый мир. Который уже никогда не будет прежним. Потому что где-то в глубине души, под слоями рациональности и страха, теперь жила тихая, шипящая правда острова Исхтар. И вечное сомнение: правильно ли поступил Совет? Правильно ли поступила она?
И главное – как долго продержится это хрупкое, купленное ценой лжи, перемирие? Ответа не было. Только свинцовое небо, рев мотора и теплая тяжесть камня – немого свидетеля ее нового, двойного существования.
Спасибо, что прочитали, если понравилось напишите комментарий!