Алена была писаной красавицей: высокая, статная, с глазами цвета летнего неба. Хоть годы молодости уже остались позади, в деревне ее по-прежнему звали Аленкой — такой она запомнилась с юности. Разведена, двое детей — сын и дочка — уже почти взрослые.
И вот случилось немыслимое: Алена влюбилась в старика. В Максима. Вскоре об этом знала уже вся деревня. Сплетни ходили самые разные. Одни ахали: «Не испугалась разницы в годах, нашла свое счастье!». Другие качали головами: «Как же так? После Зины-то, его покойной жены, совсем немного прошло».
Но пересуды не тревожили влюбленных. Они жили в своем мире, словно за плотной завесой тихого снегопада.
Алена, не стесняясь и не оглядываясь, шла к маленькой баньке на краю огорода, когда из-под двери валил густой пар. Стучала в грубые доски костяшками пальцев.
— Максик, огоньку не найдётся? — голос у неё был хрипловатый, бархатный, будто она и правда только что вышла из пара.
Из-за двери доносилась суета: звякала упавшая кочерга, слышалось торопливое перебирание поленьев. Ему было семьдесят восемь, а в такие мгновения — все семнадцать. Сердце колотилось, сбивая старческий ритм, заставляя кровь бежать быстрее.
Они парились молча. Только берёзовый веник, который она принесла с собой (он пах чем-то сладким — то ли мёдом, то ли её духами), шуршал по его спине, оставляя розовые полосы. И потом — тихий, сдавленный стон, когда её пальцы нашли старую, вмятиной, рану возле лопатки — память о войне.
— Болит? —Нет... Да... — он не мог найти правильный ответ. Болело сердце от нахлынувшего счастья.
Той зимой стояли такие морозы, что иней густо покрывал каждую ветку. Яблони в саду у Максима, голые и черные, казалось, снова зацвели призрачными хрустальными цветами. Деревня замирала в белом безмолвии, и только дымок из труб говорил о жизни.
Он носил ей зимние яблоки — антоновку, что хранилась в его холодном подполье. Клал на порог её дома ровно в пять утра, когда внутри заводился самовар с тихим нарастающим гулом. Однажды он подсмотрел, как она, найдя подарок, откусывала от яблока резко, жадно. Кислый сок брызгал и стекал по подбородку, а она смахнула его краем рукава и рассмеялась тихо сама с собой.
— Воруешь? — вдруг крикнула она в утреннюю мглу, заметив его тень у забора. —Райские... — смущенно прошептал он в ответ.
В тот вечер снег снова пошел, крупный и пушистый, застилая белым покрывалом темные улицы. Максим пришел не с яблоками, а с одной-единственной веткой, сорванной с яблони. На ней набухли почки, обещавшие жизнь, которая уже не суждена была ему.
— Ты что, Максим, весну вызываешь? — засмеялась она, впуская его в баньку.
Внутри было душно и жарко, смолистые доски потолка тихо потрескивали от накала. —Ложись, — сказала она, и голос её звучал как приказ и как мольба одновременно.
Он послушно лег на полок, как мальчишка, закрыв глаза ладонями. Её губы оказались холоднее обжигающего пара — они коснулись его морщинистого лба, век, уголков губ. Веник выскользнул из её руки и упал на раскалённые камни печи, вспыхнув на секунду ярко-алым пламенем.
— Алёнушка... — выдохнул он. —Молчи, — приказала она, и её пальцы снова легли на шрам у лопатки, будно пытаясь запомнить его навсегда.
На следующее утро его не стало. Сердце, которое так молодо стучало для нее, остановилось во сне. Деревня погрузилась в траур. Дети Максима, уже немолодые сами, приехали хоронить отца. Горевали сильно, по-настояшему.
Алена на похоронах стояла в стороне. Не плакала. Смотрела куда-то поверх голов, а её голубые глаза были пусты и сухи.
Через неделю её тоже не стало. Говорили, что сердце не выдержало горя. Но деревенские старушки, качая головами, шептались другое: «От тоски она, от любви. Не смогла одна-то».
Она ушла тихо, выпив свою горькую. Дети Алены, только что пережившие смерть деда, теперь хоронили мать. Их горе было вдвойне сильным и совсем несправедливым.
А поутру ударил крепкий мороз, и яблони в саду Максима снова зацвели молчаливым, ледяным цветом.
Рассказ на основе реальной истории ( воспоминания юности)