— Лидочка, я продаю квартиру и переезжаю к Верочке навсегда.
Лида поставила чашку кофе на подоконник. Мама сообщила это так буднично, словно речь шла о смене постельного белья.
— Мам, что случилось? Вчера же говорила, что никуда не поедешь.
— Вера предложила. Говорит, им досталась четырёхкомнатная квартира в новом доме, места много. И внука хочется понянчить.
— Четырёхкомнатная? — Лида медленно села на табурет. — А откуда у них деньги на такое жильё?
— Ну... я же деньги от продажи нашей квартиры отдам. Полтора миллиона как раз хватит на доплату.
Лида закрыла глаза. Полтора миллиона. Именно столько она собирала на первый взнос уже три года.
— А как же я, мам?
— Что — ты? У тебя работа есть, квартиру снимаешь. А Верочке сейчас трудно, молодая семья, ребёнок...
— Мне тоже сорок три года, а я до сих пор плачу чужому дяде за жильё.
— Ты у меня сильная, всегда сама справлялась.
Сильная. Лида отключила телефон и долго сидела на кухне. Это проклятое слово преследовало её с пяти лет.
«Ты у нас сильная, отдай сестричке куклу». «Ты сильная, поедешь к бабушке, а Верочка на море — ей климат нужен». «Ты сильная, найдёшь способ платить за институт сама».
А потом: «Ты сильная, будешь ухаживать за мной после операции. Вера далеко живёт, не может каждый день ездить».
Полгода назад Лида каждый вечер мчалась через весь город — готовить, убирать, таскать по врачам. Вера звонила по воскресеньям и жаловалась, что не может приехать: работа, муж, машина сломалась.
— Хорошо, что у меня есть такая надёжная старшая дочь, — говорила тогда мама, поглаживая Лиду по волосам.
А теперь эта надёжная дочь узнала свою цену. Полтора миллиона в пользу любимой младшенькой.
Телефон зазвонил. Вера.
— Лид, мама рассказала. Ты не сердишься?
— А ты как думаешь?
— Слушай, я не просила её переезжать... но квартира действительно шикарная. Панорамные окна, две ванные, кухня огромная...
— Понятно.
— Лид, не злись. У вас с мамой всегда особые отношения были, тёплые. А у нас... ну ты знаешь, мы часто ссорились.
— Особые отношения? — Лида усмехнулась. — Это когда одна всю жизнь даёт, а другая берёт?
— При чём тут это?
— Вер, а ты можешь отказаться от денег? Сказать маме, что справитесь сами?
Долгая пауза.
— Не могу. Мы уже задаток внесли. И потом... почему я должна отказываться?
— Понятно.
Лида повесила трубку. Вера не изменилась с детства — брала всё, что давали, и считала это нормой.
Через неделю Лида приехала к маме — проститься с квартирой. В коридоре высились картонные коробки, стены зияли пустотой после снятых картин.
— Лидочка, как хорошо! Помоги разложить вещи.
Мама суетилась, складывая в отдельную коробку Верины детские фотографии. Каждую аккуратно заворачивала в бумагу.
Лида открыла шкаф в своей бывшей комнате. На верхней полке лежали Верины дневники в кружевных обложках, школьные альбомы, плюшевые игрушки — всё сохранённое, словно экспонаты драгоценной коллекции.
— Мам, а где мои вещи? Дипломы, грамоты, дневники?
— А... не помню точно. Кажется, выбросила во время генеральной уборки. Зачем хранить старьё?
В углу стояла Лидина детская тумбочка — когда-то она сама красила её в розовый цвет. Теперь краска облупилась, а сверху громоздилась Верина косметика.
— Можно заберу тумбочку?
— Зачем тебе эта рухлядь? Верочка говорила, что ей пригодится в детскую.
Лида провела пальцем по облупившейся краске. Даже эту тумбочку отдают сестре.
На кухне мама показывала документы купли-продажи — всё подписано, решено.
— Полтора миллиона, — проговорила Лида, листая договор. — Хорошая сумма.
— Да, Верочка сможет наконец жить по-человечески. У них же ипотека, кредиты...
— А у меня что, курорт? Я пять лет плачу двадцать тысяч за съёмную однушку.
— Ну так найди что-то подешевле.
Лида отложила документы и посмотрела на мать. На эту женщину, которая её родила, растила — и не увидела ни разу.
— Мам, ответь честно. Ты любишь Веру больше?
— Какие глупости! Я вас одинаково люблю.
— Тогда объясни: почему её вещи ты хранишь как сокровища, а мои называешь старьём? Почему ей покупали машину и оплачивали институт, а мне говорили быть самостоятельной?
Мама отвернулась к раковине, принялась мыть уже чистые чашки.
— Вера слабенькая была, болезненная...
— А я что, не болела? Или просто жаловаться не умела?
— Ты другая. Сильная.
— Я была вынужденная! — голос Лиды сорвался. — Мне пришлось стать сильной, потому что в нашей семье слабой могла быть только одна!
Мама поставила чашки в сушилку и медленно обернулась.
— Лида, не устраивай сцен. Думала, ты порадуешься за сестру.
— Порадуюсь? Тому, что в сорок три года я узнаю — для родной матери была запасным игроком?
Лида встала и подошла к столу, где лежал семейный альбом. Открыла первую страницу — Вера в белом платьице, аккуратно вклеенная в уголки, с подписью «Наша принцесса, 5 лет». Перелистнула дальше: Вера на море, Вера с новой куклой, Вера за рулём подаренной машины.
Свои фотографии нашла в самом конце альбома — засунутые между страниц без уголков, без подписей.
— Даже здесь всё понятно.
Мама взглянула на альбом и вдруг замерла.
— Я... не нарочно...
— Знаю. Ты просто не думала. Как не думала никогда.
Лида захлопнула альбом.
— Мам, посмотри на меня. Не на удобную старшую дочь, не на бесплатную сиделку. На меня — Лиду. Ты видишь меня?
Мама моргнула, словно очнулась ото сна.
— Конечно...
— Нет. Ты видишь функцию. Ту, которая поможет, поймёт, справится. А Веру ты всегда видела живым человеком.
В кухне повисла тишина.
— Что теперь делать? — тихо спросила мама. — Договор подписан...
— Ничего. Езжай к любимой дочке. Только помни: это твой выбор.
— А ты... простишь?
Лида взяла ключи от квартиры и положила на стол.
— Не знаю. Пока не знаю.
Через полгода тётя Зоя прислала сообщение: «Лидочка, новости есть. Твоя Верочка маму в частный пансионат определила. Дорогой, конечно, но что поделаешь».
Лида перечитала сообщение дважды.
— Тётя Зоя, как это — в пансионат?
— А вот так, — тётя говорила сочувствующим тоном. — Деньги за роскошную квартиру потратили, обстановку накупили, а тут мама захворала. Ухаживать некогда — работать надо, кредиты новые платить.
— И сколько пансионат стоит?
— Сорок тысяч в месяц. Но Верочка говорит, зато уход профессиональный.
Лида медленно села на диван.
— Как мама?
— Плачет постоянно. Говорит, что поняла наконец, кто её по-настоящему любил. Жалеет, что от тебя уехала.
— А Вера что?
— Верка? Жалуется, что тяжело одной со всем справляться. Просила твой номер телефона.
— Не давайте пока.
Вечером Лида сидела у окна с чашкой чая. На столе лежало письмо от мамы — адрес всё-таки нашёлся.
«Лидочка, я всё поняла. Была слепой дурочкой. Прости. Вера не такая, как я думала. А ты... ты была настоящей дочерью, только я не ценила».
Лида сложила письмо и убрала в комод. К другим письмам — таким же, приходящим теперь каждую неделю.
Телефон зазвонил. Вера.
— Лид, мне тяжело одной... может, поможешь с мамой?
— Вер, а ты помнишь, что говорила мне всю жизнь? «Ты сильная, справишься».
— Лида, это же наша мама!
— Твоя. Ты её выбрала, получив полтора миллиона.
Лида отключила телефон и допила чай.
Может быть, когда-нибудь она простит. Может быть, даже навестит маму в том дорогом пансионате.
Но не сегодня. Сегодня она просто живёт своей жизнью в съёмной, но тёплой квартире.
Мама получила то, что выбрала. Вера показала, чего стоят её слёзы, когда деньги кончились.
А Лида наконец перестала быть удобной.
И это единственное право, которое никто у неё больше не отнимет.