Он сидел напротив, жуя хлеб без масла. Я положила перед ним миску с супом — последнюю тарелку, потому что больше в кастрюле ничего не осталось. Сегодня у нас был суп из того, что нашлось. Картошка, морковь, немного курицы — спасибо моей маме, она принесла из деревни. Я ничего не сказала. Просто поставила и села рядом, поправляя край скатерти, который торчал нелепо, как нерешённая проблема.
— Опять суп? — без всяких эмоций спросил он. — А ты не думала, что десять тысяч в неделю — это перебор? Можно же экономнее как-то.
Я хотела ответить, что десять тысяч — это в нашем регионе прожиточный минимум на человека. Что в эту сумму входят подгузники, еда, фрукты, даже туалетная бумага. Но не стала. Не потому, что боялась конфликта, а потому что уставать от одних и тех же разговоров — это как повторяющаяся боль в спине. Привыкаешь.
Он жил у меня. Моя квартира, пусть и от первого брака. Пусть и в ипотеку, которую я всё ещё тянула. У него есть своя — хорошая, двушка, ремонт от застройщика, пусть и на окраине. Но он там не жил. Говорил, что «неуютно». Уютно, видимо, было у меня. Где готово, постирано и даже пледик тёплый на диване.
— Если родишь, — продолжил он, — то будем смотреть. Может, жильё и возьмём. С маткапитала. Но работать тебе всё равно придётся. У тебя же работа — не мешки таскать.
Работа у меня онлайн. Да. Я пишу тексты для сайтов. Иногда — посты в соцсети для чужих бизнесов. Иногда — переводы. Сидишь, глаза в экран, шея болит. Никто не видит, сколько раз ты идёшь ночью к ребёнку, потому что зубки. Никто не замечает, что ты уже две недели не мыла голову, потому что клиент скинул правки ночью, и ты сидела до трёх.
Он не считал это работой. Он вообще многое не считал: мои усилия, мои нервы, мой опыт. Но считал мои траты. Даже зубную пасту.
— Ты зачем покупаешь «Колгейт»? Вот «Жемчуг» дешевле.
Я даже не знаю, когда началось это ощущение, что я живу с бухгалтером, которому главное — чтоб цифры сходились, а не чтобы я была жива, как женщина.
Мой сын — от первого брака. Ему шесть. И он уже понял, что нельзя просить сок, если остался только один литр. Он знает, что конфеты — это на праздники. Он привык к новой роли — быть «ещё одним ртом». Хотя он добрый, он не просит. Я вижу, как он смотрит на витрину в магазине, на машинку за триста рублей. И молчит.
— Жениться бы надо, — как-то сказал он мне, лёжа на моём диване. — А то сколько можно вот так, в подвешенном состоянии.
Я молчала. Потому что «жениться» — это красиво звучит. Но я уже знала цену его красивым словам. Он мог бы сделать предложение, купить кольцо, сделать жест. Но нет. Он просто предложил, как будто это был разговор о покупке лопаты.
— Но, — добавил он, — условие: чтоб ты потом не сидела на шее. Работа у тебя есть. Даже если родишь, можешь совмещать.
Я снова молчала. Знаете, когда женщина много молчит — это не потому, что ей нечего сказать. Просто она уже сказала всё. И ей не поверили.
Слово «жадность» он не любил. Говорил, что это — «рациональность». Он — «экономный», а я — «расточительная». Хотя мои траты — это еда, ребёнку носки и пару таблеток от головы. Я не покупаю себе косметику, не бываю в кафе. Последний раз за границей была с первым мужем — в Сочи.
Он говорил:
— Ты привыкла жить на широкую ногу. Но пора взрослеть.
Я смотрела на свои трещины в душе, как на старые раны. Понимала, что взрослая — это когда ты умеешь терпеть. А старая — это когда устала терпеть.
Мы не ругались. Он просто делал замечания. Я просто замолкала. Он указывал на цифры. Я — на погашенные счета. Он говорил, что экономит «на будущее». Я спрашивала: «А у нас есть это будущее?» — и не получала ответа.
Самое страшное — это когда тебе делают предложение выйти замуж, и ты боишься согласиться. Потому что знаешь, что станешь ещё более бесправной, ещё более втиснутой в рамки бюджета, в рамки тишины, в рамки чужой логики, где ты всегда — лишняя строка расхода.
Я не согласилась. Я не сказала «да». Я ничего не сказала.
Села, открыла ноутбук и вбила в поисковик:
«Как понять, что ты живёшь с жадным мужчиной».
Смех. Ирония. Как будто не поняла сама.
