/продолжаем публикацию разбора событий февраля 17 историком К.М. Александровым. предыдущая часть тут/
Результаты последних исследований требуют внести некоторые дополнения в описание событий 1916–1917 годов, которым посвящен наш цикл «Генералы и присяга». В случае публикации этой небольшой работы материалы, с которыми ранее познакомился читатель, будут опубликованы уже в новой редакции.
Сразу же мы считаем необходимым пояснить: ни один источник, выявленный автором, принципиально не опровергает изложенной версии событий, но уточняет её и позволяет акцентировать внимание на некоторых важных вопросах.
Для того чтобы удобнее было познакомиться с теми фрагментами, которые отсутствовали в соответствующих главах цикла, мы расположили их по сюжетам в хронологическом порядке.
Генерал Алексеев и монархическая идея. Свидетельство члена Главного комитета Земгора Василия Вырубова.
«Монарх для Алексеева являлся концом власти и без монарха он себе вообще не представлял государства».
/к вопросу кем был ген. Алексеев - монархистом или республиканцем. прим. автора/.
Генерал Алексеев и общественные круги в 1916 году.
Свидетельство директора Дипломатической канцелярии при Ставке статского советника Николая Базили.
«Для меня совершенно ясно, что не было никакого заговора Алексеева с общественностью в предреволюционный период, что всякое обвинение Алексеева в этом отношении необоснованно».
Очень остро Алексеев начал относиться к вопросам внутренней политики с лета 1916 года, когда Штюрмер был назначен Председателем Совета Министров. Алексеев относился к этому с нескрываемым отвращением. Это было последней каплей… С этой минуты он считал, что государство подвергается громадной опасности.
На бумагах, которые я ему докладывал, имеются записи Алексеева самого поразительного характера. Я помню одну запись на одной бумаге, которую я ему докладывал, где Алексеев просто написал красными чернилами: «Не к добру нас ведет г. Штюрмер!» А в разговорах он не скрывал, что в его представлении Штюрмер нас ведет к революции».
Свидание князя Львова и генерала Алексеева в Севастополе в декабре 1916 года. Свидетельство члена Главного комитета Земгора Василия Вырубова.
««Про это свидание я знаю и от князя Львова, и от его племянницы доктора Никитиной-Полусадовой. Инициатором был князь Львов. После болезни Алексеева он хотел повидаться с ним и обменяться мнениями.
Свидание это, по словам Львова, не имело никаких результатов, оно застало Алексеева, не оправившегося от болезни, в нервном состоянии, близком к раздражению, и Алексеев не пожелал затронуть при этом свидании никаких ни общих вопросов, ни политических, и всем своим отношением дал понять, что этот разговор его более не интересует, и он не хотел на эти темы разговаривать о внутреннем положении страны.
По доктору Никитиной, которая очень была предана и очень любила своего дядю, она была одной из ревностных работниц Земского союза, она находила, что М. В. просто кричал на Г. Е., подчеркивая, что ему наскучили все вопросы политики, что он болен, что он сейчас занимается только поправкой своего здоровья, чтобы ему было возможно заняться своим делом и никаких осведомлений он не желает слышать.
Это фактическая сторона дела. Я хочу сказать, правда это или неправда, но слух ходил, что болезнь Алексеева была вызвана небрежным лечением хирурга Фёдорова, может быть вольно…
До революции князь Львов и Алексеев виделись не часто. Отношение их к войне, к власти, к возможным способам доведения войны до победного конца сходились; о необходимости сотрудничать сходились, в вопросах министерства общественного доверия и т. д. у Алексеева не было никаких возражений. Я думаю, если бы его спросили в это время, то он вероятно указал бы на князя Львова, как на кандидата в такого рода министры, Председателя Совета Министров того времени. Вот это мне представляется несомненным.
Но никаких политических сговоров, никаких планов, никаких кандидатских списков, об этом вопроса не было».
/к вопросу обвинения Алексеева в якобы сговоре в момент приезда Львова к нему в Крым, прим. автора/
Генерал Алексеев и Императрица Александра Фёдоровна.
Свидетельство директора Дипломатической канцелярии при Ставке статского советника Николая Базили.
«В мае или в июне 1916 года я посылал доклады царю по Министерству Иностранных Дел и по моей дипломатический канцелярии. Меня Алексеев призвал и сказал следующее: «Я Вас прошу не посылать никогда сколько-нибудь секретные бумаги Государю, когда Вам известно, что Императрица должна приехать или когда она находится в Ставке и я этого придерживался до конца… Алексеев считал, что Императрица не в своем уме и она может по неосторожности что-нибудь разболтать, а так как он знал, что окружение её очень нежелательное, то она боялся, что сведения могут попасть…».
/и у него были на то все основания, так как прецеденты когда секретные документы оказывались "достоянием" тех, кому о них знать не положено были. Михаил Васильевич - военный до мозга костей, человек поставивший целью победу в Великой войне, видимо считал возмутительным и неопустимым чтобы оперативные и стратегические приказы и распоряжения обсуждались не в Ставке, а в "придворных кругах" государыни Императрицы (вмешательство которой в военные дела так же считал недопустимым), и уж тем более с участием Григория Распутина. прим. автора/.
Генералитет и Распутин. Свидетельство члена Главного комитета Земгора Василия Вырубова.
«Я вернулся из Москвы в Минск, и убийство [Распутина] произошло в эту самую ночь, когда я был в дороге.
Увидев ген. Эверта, я нашел его в состоянии волнения.
Он говорил мне, что было совещание Главнокомандующего, имеющее целью разработку плана на 1917 год и была получена телеграмма, в которое лежало известие об убийстве Распутина, и что Государь дал распоряжение приготовить поезд, и покинул это совещание, и здесь ген. Эверт пришел в ужас от того, что Верховный вождь Армии покидает совещание Главнокомандующего из-за того, что убили какую-то собаку».
/реакция Эверта выражала реакцию всех военных. Которые считали Распутина - сволочью, а постановку личных интересов (тем более связанных с Рапутиным) выше важнейших дел, касающихся плана войны и Победы в Великой войне - недопустимой. В логике военного не может быть у Верховного Главнокомандующего ничего важнее плана наступления 17 года. У человека - может. У отца может. У мужа - может. Но ты либо человек, отец, муж, либо Верховный главнокомандующий. Интересы Государства по мнению военных у Верховного обязаны превалировать над личными. Поэтому спешный отъезд Государя, бросившего важнейшее совещание из за убийства Распутина произвел в Ставке тягостное впечатление на всех генералов. Прим. авт./
Петроградский гарнизон зимой 1916/17 годов. Свидетельство Генерал-квартирмейстера Штаба Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенанта Александра Лукомского.
«В один прекрасный день Гурко был вызван в Царское Село к Государю.
Государь Гурко заявил следующее:
“По докладу Протопопова положение чрезвычайно серьёзное, можно ждать в самом ближайшем будущем революции и Протопопов указывает на то, что Петербургский гарнизон совершенно ненадежный, силы полиции может оказаться совершенно недостаточно, и что представляется совершенно необходимым поставить какую-нибудь надежную войсковую часть, на которую можно было бы положиться”, и что Государь говорит, что я с этим совершенно согласен и считаю нужным это сделать, так как на все время, какую-нибудь часть с фронта убрать нельзя, то нужно ждать, то одни части, то другие присылать в Петербург как бы для отдыха, а затем их отправлять на фронт, чтобы постоянно в Петербурге находились известные войсковые части, крепкие, надежные.
В первую голову надо отдать распоряжение прислать Первую гвардейскую кавалерийскую дивизию и Гвардейский Экипаж.
На это Гурко сказал Государю: “Ваше Императорское Величество, Петербургский округ мне, как начальнику Штаба, не подчинен. Он находится вне Театра Военных действий, потому то, что Вы изволите говорить, разрешите мне передать Военному министру для того, чтобы подготовлено было и я по соглашению с Военным министром сделаю.
Это распоряжение через Ставку должно быть”. Государь говорит: “Хорошо, пожалуйста, переговорите с Беляевым и всё это устройте и как всё это сделаете — мне доложите”…
Гурко едет к Беляеву. Беляев говорит: “Я это знаю. Хабалов говорит, что абсолютно нет помещения”. Тогда Гурко пишет: “Я поехал к Хабалову, по этому поводу говорил…” “ — Не могу, возьмите запасной батальон. Теперь во всех казармах в три этажа спят, нары в три яруса. Поэтому я ни людей, ни лошадей поместить не могу”. Я поехал к Беляеву, Беляев разводит руками. Вопрос такой… Некуда… Гурко едет на другой день в Царское Село, докладывает Государю. Государь говорит: “Как жаль, что мое желание не может быть выполнено, но во всяком случае категорически требую, чтобы Гвардейский Экипаж был бы прислан”.
И он был прислан и пользы не принес».
/вопрос о "разгрузке" Петрограда от запасных поднимался не раз, в т.ч. и М.В. Алексеевым, но так и не был решен. Им крайне бестолково занимался Штюрмер и Беляев, Николай то давал согласие на ротацию частей и ввод надежных, то отменял, а Государыня императрица, в ответ на просьбу командира подшефного ей Крымского полка дать приказ полку прибыть для охраны, резко ответила что она сама разберется, когда нужно будет. Разобралась..... прим. автора/
Отречение в пользу брата.
Вот как Василий Шульгин рассказывал о ситуации, сложившейся поздним вечером 2-го марта 1917 года при обсуждении вопроса об отречении в царском поезде. Важно, что его рассказ был записан не через десятилетия, а спустя всего несколько дней, не позднее 7-го марта, так как 8-го он уже был опубликован в петроградской печати. После того, как император Николай II объявил о своем решении отречься в пользу брата, возникла неожиданная пауза. Шульгин свидетельствовал:
«Это предложение застает нас врасплох. Мы предвидели только отречение в пользу цесаревича Алексея. Поэтому я прошу разрешения переговорить с Александром Ивановичем (Гучковым) четверть часа, чтобы дать согласный ответ».
Реплика Гучкова:
«Я был поражен. Решение Государя застало нас врасплох. Я был убежден в отречении в пользу сына. За невинным чистым ребёнком могла бы вырасти благородная легенда, и не могло бы быть речи об отречении ребенка. Эта легенда помогла бы отрезвить озлобленные массы».
Продолжение рассказа Шульгина:
«Царь согласился, но, не помню уж как разговор снова завязался, и мы очень скоро сдали ему эту позицию.
Гучков сказал, что он не чувствует себя в силах вмешиваться в отцовские чувства и считает невозможным в этой области какое бы то ни было давление. Мне показалось, что в лице царя промелькнуло слабо выраженное удовлетворение за эти слова»
Вид Акта об отречении.
В дилетантских статьях последних лет особое место занимают версии о юридической несостоятельности Акта об отречении, так как настоящий Акт де, был без печати, подписан карандашом, не имел надлежащий вид и т. д. На основании столь бесспорных «доказательств» делается вывод о том, что никакого отречения на самом деле не было. В действительности современники прекрасно знали о том, как выглядел Акт об отречении.
Вот свидетельство Шульгина:
«Мы условились с ген. Рузским, что будет два экземпляра акта, собственноручно писанных, потому что мы опасались, что при бурных обстоятельствах Петрограда акт, который мы привезли, может быть легко утрачен. Таким образом, первый подписанный акт на листочках небольшого формата должен был остаться у ген. Рузского. Мы же привезли второй экземпляр, также написанный на машинке, но на листе большого формата.
Подпись царя справа сделана также карандашом, а с левой стороны — пером скрепил министр Двора Фредерикс. В получении этого экземпляра, который был нам вручен в вагоне ген. Рузского, мы, т. е. Гучков и я, выдали расписку. Этот экземпляр мы привезли в Петроград».
Рассказ Шульгина был опубликован 8-го марта в петроградской печати большим тиражом и затем перепечатывался. Часто публиковалась и большая фотография Акта об отречении. Таким образом, современники, включая республиканцев, сторонников конституционной монархии или ревнителей неограниченного самодержавия, прекрасно знали, что Акт об отречении напечатан на пишущей машинке и подписан карандашом.
Но никто на этом смешном основании не делал политических заключений о его юридической несостоятельности. Поэтому все современные «глубокомысленные суждения» на сей счет, тем более с фантастическими выводами — не более чем шарлатанство, рассчитанное на эксплуатацию исторического невежества.