Лето у меня шло по плану. Днём, когда солнце жарило, как сковородка для оладий, я честно читал книжки из списка на лето. Ну, почти честно. Иногда страницы сами как-то слипались, и я вдруг замечал, что уже пятый раз подряд читаю одно и то же предложение. А вечером – ура! Свобода! Прятки до посинения, казаки-разбойники с воплями «Свобода!», «море волнуется раз» – вот это жизнь! Ах, как пахло вечерним двором: пылью, нагретой травой и чуть подгоревшей картошкой из открытого окна тети Лили!
Но однажды, после обеда, когда я уже мысленно был во дворе и гонял невидимый мяч, ко мне подошли мама и бабушка. Лица у них были такие… ну, знаете, когда взрослые что-то задумали и тебе это вряд ли понравится.
– Максим! – строго сказала мама. – Сегодня в пять часов к нам приедет тётя Марина! Из Германии!
– Ур-ра-а! – заорал я во весь голос, хотя честно говоря, не очень-то и помнил, какая она, эта тётя Марина. Кажется, высокая.
– Так что далеко не уходи! – подхватила бабушка, поправляя фартук. – И к её приходу надень что-нибудь… ну, праздничное! Не в этих же своих драных шортах встречать гостью из-за границы!
– Ла-а-адно! – махнул я рукой, как будто сдувая их с ладони, и рванул во двор, как торпеда. Еще немного свободы! Вдохнул полной грудью – пахло асфальтом, тополиным пухом и весельем.
В четыре я уже был дома. Как штык! Натянул новые джинсы – они скрипели, как снег под валенком, кололи ноги жесткой тканью и стояли колом, как будто сами по себе. Надел ярко-жёлтую футболку. Ну, прямо как настоящий европеец, думал я, глядя на себя в зеркало в прихожей. Уселся перед телевизором. Мультики тарабанили: "Та-ра-ра-ра-рам! Бдыщ! Пиу-пиу!" – но я их почти не видел. Из кухни доносился звон посуды, шипение сковороды и дивный, праздничный запах чего-то жареного, сладкого, сдобного. Мама и бабушка сновали туда-сюда, как заводные.
И вдруг… Ровно в пять! Дз-зыыынь! Тр-р-р! Сердце у меня ёкнуло, а в животе заурчало от запахов.
Бабушка первая бросилась открывать. Я привстал с дивана, вытянулся.
– Мариночка, родная! Здравствуй! Проходи, проходи! – затараторила бабушка. – Максюшка уже ждет! Он в комнате!
Шуршание пакетов, легкий топот каблучков – и в кухню вплыл целый букет новых запахов: что-то холодное, городское, чуть бензиновое, а поверх – сладкие, чужие духи, как будто конфеты и мыльные пузыри вместе. Мимо кухни, шурша пакетами, прошла высокая-превысокая тётя. У нее были темные кудри, как пакля, и блузка в огромные синие цветы – прямо как бабушкина скатерть! Она мельком поздоровалась с мамой и… вошла ко мне! Я вскочил, как ошпаренный, и важно, глядя ей куда-то в район пуговицы на блузке (высокая же!), выдал:
– Здравствуйте, тётя Марина! Очень приятно!
Она протянула руку – прохладную, гладкую. Я неуклюже тряхнул ее пальцы.
А она вдруг улыбнулась во весь рот, глаза засверкали, и она выпалила:
– Хэллоу, хау а ю?
У меня челюсть отвисла. Щеки вспыхнули, как два костра, стало душно. Я покраснел, как рак, и замер. Что это было?! Язык какой-то инопланетный! Я ждал «здравствуй» или «привет», а тут… «Хэллоу»! И все такое!
Тётя Марина рассмеялась звонко:
– Это значит: «Привет, как дела?» Только по-английски.
Я осторожно закрыл рот. Голова гудела.
– А разве… – выдавил я, – разве в Германии говорят не по-немецки?
– И по-немецки, и по-английски! – весело ответила тётя. – В Европе так принято!
Тут подтянулись мама с бабушкой, все уселись за стол. И началось!
Бабушка, разливая компот, запричитала:
– Мариночка, а правда, что у них там тротуары моют с мылом? Слышала я!
Мама вздохнула, глядя в окно на наш двор:
– И везде порядок, ни соринки! Не то, что у нас... Ох, как там чисто!
Тетя Марина кивнула, ее глаза блестели:
– Ах, Германия! Да, чистота... И в супермаркете упаковка такая... вся блестит! Как игрушки!
Я сидел, слушал про чистоту, про порядки, про магазинчики... Слова как мухи жужжали: "Европа", "Германия", "аккуратно"... Пирог на тарелке остыл, а я все клевал носом, представляя, как во дворе уже, наверное, в "вышибалу" играют... Чистота... Ну да, у нас во дворе тоже чисто, если не считать кожуры от семечек под лавочкой и фантиков у качелей, – подумал я. Минут тридцать выдержал – герой! Потом не вытерпел:
– Я, пожалуй, пойду погуляю! – тихонько сказал я.
Но никто даже не пикнул! Все так увлеклись Европой, что я мог бы, наверное, выйти на улицу колесом или на голове, и никто бы не заметил. Только тётя Марина мельком кивнула, не прерывая рассказа про какую-то умопомрачительную чистоту.
Во дворе я увидел своих – Кольку, Наташку, Сашку. Они галдели, спорили, визжали и хохотали, решая, во что играть. Я подбежал к ним, встал по стойке «смирно», набрал полную грудь воздуха и громко, на весь двор, гаркнул:
– Хэллоу, хау а ю?!
Ребята аж подпрыгнули! Глаза у них вылезли, как у вареных раков. Рты открылись.
– В Европе так принято! – гордо пояснил я, выпятив грудь колесом. И тут же засыпал Кольку, Наташку, Саньку и даже пробегавшего мимо соседского кота Барсика рассказами про тётю Марину и самый что ни на есть настоящий английский язык.
Весь вечер я ходил по двору героем. Встретил тётю Люду с авоськой – к ней подскочил:
– Хэллоу, хау а ю?
Она остановилась, глаза округлились, и она буркнула:
– Ох, батюшки! Максим-то с ума спятил! Что за заморские штучки?
Я важно добавил:
– Не понимаете? В Европе ТАК ПРИНЯТО!
Дядя Вася только прикурил папиросу на лавочке – я и ему с разбегу:
– Хэллоу, хау а ю?
Он фыркнул дымом, закашлялся и хрипло выдал:
– Юный ты наш интернационалист! Ишь ты, Европа! Чуть папиросу не выронил!
А я уже бодро шагал дальше, чувствуя себя почти иностранцем, этаким гражданином мира. Новые джинсы уже не так кололи, а скрип их казался мне теперь шикарным европейским звуком.
Когда я вернулся домой, тётя Марина уже собиралась уходить. Она потрепала меня по волосам (я едва не чихну от её духов!) и сказала:
– Гудбай, Максим! Ты настоящий европеец!
Я важно кивнул, хотя и не был уверен, что это комплимент.
– Ну что, наш англичанин? – усмехнулась мама, когда дверь закрылась. – На весь двор наслушались твоих «хэллоу»!
– В Европе так принято! – бодро отрапортовал я.
Бабушка фыркнула, поправляя скатерть (ту самую, в синие цветы, как у тёти Мариной блузки):
– Вот ещё! У нас тоже порядки есть. И без всяких «хау а ю» обходились!
Я задумался. Да, в Европе, наверное, здорово: чистые тротуары, блестящие магазины… Но там нет нашего двора с Колькой и Наташкой, нет дяди Васи с его папиросами, нет тёти Люды и её авоськи. И уж тем более там никто не играет в «казаки-разбойники» до посинения!
– Ладно, – вздохнул я, снимая скрипучие джинсы. – Завтра опять надену свои драные шорты.
– Ура! – тихо сказал я себе перед сном.
Потому что лето ещё длинное. А двор – мой. И никакая Европа с её «хэллоу» не заменит этого!