«Жили-были» - так называется книга воспоминаний Виктора Шкловского, которую он писал всю жизнь. На рубеже 1920-1930-ых годов основатель ОПОЯЗа – Общества изучения поэтического языка - Шкловский жил в Марьиной роще, в Александровском переулке, ныне - Октябрьском. Об этом он рассказал в книгах «Третья фабрика» и «Друзья и встречи».
«Весь из скучных деревянных двухэтажных домов»
В комнату в полуподвальном этаже деревянного дома по адресу Александровский переулок, 43, квартира 4, Виктор Шкловский с женой Василисой Корди, трехлетним сыном Никитой и новорожденной дочкой Варварой, въехал в 1927 году.
Это самый конец Александровского переулка, у пересечения с Лазаревским. Жилье было ведомственным, от Союза писателей, в одной из соседних комнат жил литературовед Николай Харджиев, в другой – драматург Борис Арнольдович Вакс.
В то время Марьина роща была окраиной Москвы. Улицы заросли травой. «По булыжнику стучали кованые колеса ломовиков. Зимой он тишел от снега, -- писал Виктор Шкловский. - Переулок был весь из скучных деревянных двухэтажных домов. На каждом две трубы: одна не дымит».
«Не могу читать себя самого»
Шкловский был неутомим в работе и в творчестве. За пять лет, прожитых в Марьиной роще, он написал четыре биографических повести, три сборника очерков, пять киносценариев, множество статей, эссе, очерков.
«Комната у меня маленькая, и мне тесно»
Работал Виктор Борисович по собственной методе: сначала обирал материал, читал, отмечал нужные фрагменты, делал закладки, потом машинистка перепечатывала нужные фрагменты. «Эти куски, их бывает очень много, я развешиваю по стенам комнаты, - рассказывал Шкловский в сборнике «Как мы пишем», вышедшем в 1929 году. – К сожалению, комната у меня маленькая, и мне тесно… Висят куски на стенке долго, я группирую их, вешаю рядом, потом появляются соединительные переходы, написанные очень коротко…».
Когда все сложилось в голове, Шкловский составлял подробный конспект и начинал диктовать, обозначая вставки номерами. «Я как будто работаю на пишущей машинке с открытым шрифтом». Диктовка шла сразу начисто. Написанное Шкловский никогда не правил и, как утверждал, даже не перечитывал - «Я не могу читать себя самого».
Гамбургский счет
Здесь же, в Александровском переулке, в 1928 году была закончена книга очерков о писателях-современниках, название которой стало крылатым выражением - «Гамбургский счёт». О том, как оно появилось, Шкловский рассказывает во вступлении.
Борцы, которые выступают в цирке и на ярмарках, обычно – для большей зрелищности - борются по предварительной договоренности: антрепренер заранее определяет, кто должен победить, а кто ляжет на лопатки. Но раз в год - в одном гамбургском трактире, при закрытых дверях и завешанных окнах, проходит честный бой. Участники меряются силами на самом деле, дерутся без поддавков и предварительных условий. «Здесь устанавливаются истинные классы борцов,— чтобы не исхалтуриться. Гамбургский счет необходим в литературе», - написано у Шкловского.
Надо ли говорить, что когда журналисты бросились в Гамбург, чтобы найти этот трактир и кристально честных ( по крайней мере , один раз в год) борцов и антрепренеров, ничего не обнаружилось. Никто в Гамбурге про «бои без правил» - по правилам - не слышал.
«Третья Мещанская»
С середины 20-х годов Шкловский работал на Государственной кинофабрике № 3, отсматривал готовый материал, занимался монтажом, писал сценарии. В одном из них – «Третья Мещанская» - действие происходит в 20 минутах ходьбы от Марьиной рощи, сегодня эта улица носит имя Щепкина. В 1927 году режиссер Абрам Роом снял по сценарию Шкловского фильм с прокатным названием «Любовь втроем», которому было суждено войти в сокровищницу немого кино.
Это история о том, как приехавший в Москву мастер-печатник Владимир (его играл Владимир Фогель) останавливается у своего боевого товарища по Первой Конной Николая Баталова – эту роль исполнял Николай Баталов, отец Алексея Баталова, в 20-е годы в кино было принято давать персонажам имена актеров.
Владимир начинает оказывать знаки внимания хозяйке, жене друга, Людмиле (артистка Людмила Семенова). Та отвечает взаимностью. При этом муж ей по-прежнему нравится, и начинается жизнь втроем. Когда Людмила сообщает мужчинам, что ждет ребенка, оба настаивают на том, что он сейчас совсем не нужен. Людмила садится на поезд и уезжает из Москвы.
Сняли фильм за 27 дней
Основой сценария стал фельетон, который Шкловский прочитал в «Комсомольской правде». Правда, там финал был другой: в родильный дом за молодой мамой с новорожденным пришли двое комсомольцев-рабфаковцев, каждый из которых называл себя мужем и отцом.
В столовой кинофабрики, в обеденный перерыв, Шкловский рассказал об этом режиссеру Абраму Роому и предложил сделать картину. Тот согласился.
Фильм сняли очень быстро, за 27 дней. Из квартиры в Марьиной роще на экран перекочевали полуподвальная комната, из окна которой видны только ноги прохожих, ширма, самовар, часы с гирьками, лампа над столом с матерчатым абажуром, журнал «Новый мир», другие приметы времени.
Ночевал Мандельштам
Осенью 1932 года Шкловские переехали в дом Союза писателей, на улице Фурманова - ныне Нащокинский переулок, а в 1937 году - в писательский дом в Лаврушинском переулке. Освободившуюся комнату в Марьиной Роще заняла Наталья Георгиевна Корди (Таля) – сестра жены Шкловского, с дочкой.
В 1937-1938 гг. сюда тайно приходил Осип Мандельштам с женой Надеждой Яковлевной. В мае 1937 года кончилась Воронежская ссылка поэта, но жить в Москве ему было запрещено. Мандельштамы почти каждый день курсируют по маршруту длиной в 101 километр: Савелово - Малоярославец - Калинин (Тверь).
В Москву они ездили тайком, без разрешения властей. Одним из немногих островков, где не боялись принимать опального поэта и всегда были готовы накормить, дать кров, помочь деньгами, была квартира Шкловских в Лаврушинском переулке.
Но оставаться ночевать в писательском доме было опасно – каждую ночь кого-то арестовывали. Поэтому вечером к Шкловским приходила Таля, забирала Мандельштамов и вела к себе, в Октябрьский переулок.
Вакс-ремонтнодышащий
«Полуразрушенный деревянный домишко в Марьиной Роще казался мне крепостью, но до этой крепости надо еще было добраться, – писала в воспоминаниях Надежда Мандельштам.- Таля … шла впереди, вскакивала на трамвай, ждала на остановках, пересаживалась. Мы шли поодаль… В ее захолустном доме мы никогда никого не встречали, хотя там были еще жильцы, но мы проскальзывали так, что они о нас не подозревали. Именно для этого Тале нужно было самой открыть дверь своим ключом и осмотреться прежде, чем впустить нас».
По утрам всех будил сосед, драматург Борис Вакс – его пьеса «Пока они сражались» шла в Малом театре. Он выходил в коридор, звонил в Союз писателей, начинал жаловаться на аварийное состояние квартиры и требовать, чтобы в ней сделали ремонт.
В собраниях сочинений Мандельштама, в разделе «Строки из уничтоженных или утерянных стихотворений» публикуется строка Вакс ремонтнодышащий.