Михаил Меньшиков. ПОСМЕРТНАЯ СИЛА

11 сентября 1911 г.

Смерть Цезаря не убила цезаризма, а упрочила его. Смерть Христа создала хри­стианство. Казнь Сократа обезсмертила его ученье. Только трагедия даёт лицу и дви­жению величавый стиль.

Я далёк от то­го, чтобы Столыпина приравнять к ве­ликим названным жертвам человече­ского насилия, но должен повторить то, что сказал неделю назад, когда ещё была надежда спасти раненого. Безконечно груст­но терять ещё молодую жизнь, в которой было заложено столько прекрасных воз­можностей,—но если факт совершился и никакими молебнами уже не вернёшь доро­гого существования, то не следует ли искать утешения в самой трагедии этой смерти?

Она благородна, она прекрасна, она озарена на веки ореолом жертвы, она кладёт высокую черту всей фигуре по­гибшего, черту священную. Может быть, смерть в подобных случаях вырывает замечательного человека из забвения и создаёт историческое безсмертие.

Допусти­те, что Сократ был бы оправдан и до­жил бы свой век мирно, на государ­ственной пенсии, на которую иронически он заявлял претензию. Может быть, не было бы огромного горя у его учеников. и ни Платон, ни Ксенофонт не сочли бы долгом припомнить беседы великого учи­теля и занести их на бумагу. А ведь, если бы они не сделали этого, не было бы и исторического Сократа, или ещё хуже— был бы совсем не тот святой Сократ, какого мы знаем. В Греции гениальных софистов было столько же, сколько в Риме гениальных авантюристов, и мно­гие из них приобрели безсмертие только потому, что мученическая смерть идеализи­ровала их и навела на них, как в театральном апофеозе, ослепительный луч. Выздоровевший от раны П.А.Сто­лыпин всего вероятнее удалился бы, как предполагалось ещё до покушения, с верхов политики, занял бы пост на­местника на Кавказе или посла и, очень возможно, прожил бы с своим боль­ным сердцем и почками ещё пять или десять лет. При всём таланте и благородстве характера он едва ли мог бы на второстепенном посту оказать ещё великие услуги России. Если так, то ему угрожало постепенное забвение; в глазах истории он не был бы обведён огненною чертою славы. Злодейская пуля в этом особенном отношении довершила героиче­ский образ покойного и увековечила его в потомстве.

Революционеры торжеству­ют триумф свой: они повалили колосса. Но именно падение колосса закрепляет па­мять об его величии и, наводя ужас, за­ставляет скорее преувеличивать его раз­меры. Никогда при жизни Столыпин не жил с такой великой, возбуждающей дух России энергией, как теперь. Одно имя «Столыпин» говорит теперь больше блестящих речей его. Один его страдаль­ческий образ проповедует победительнее всех его распоряжений. Именно теперь он начинает жить, как большое истори­ческое лицо. Постепенно идолизируясь, обрастая легендами, посмертная знамени­тость входит в основной капитал на­ции, в дух народный. Уже перечитываются все, забытые и незабытые, речи Сто­лыпина. Припоминаются и тщательно за­писываются афоризмы его, выбираются и подчёркиваются крылатые слова. Навер­ное, собираются уже письма исторического человека, дневники, воспоминания о нём, и взволнованное общество ещё долго будет с жадностью ловить из прошлого всякое движение его духа. Пусть попробует по­спорить с этим посмертным влиянием на общество живой министр!

Из всех политических партий со смертью Столыпина наиболее осиротевшею может считать себя, мне кажется, наша партия, национальная. В последние го­ды Столыпин примыкал всего теснее именно к ней, довольно существенно ра­зойдясь с октябристами. То, что Столы­пин примкнул к национальной партии только в последние годы, объясняется про­сто; сама партия возникла лишь в послед­ние годы. Слишком ретроградный пошиб крайне-правых организаций не мог удо­влетворить человека высокой культуры, каким был Столыпин, с его образован­ностью, с его мировым кругозором. Вна­чале он искренно сошёлся с октябриста­ми, но, сколько я понимаю, его оттолкнул именно недостаток патриотизма этой пар­тии. Родина есть прежде всего родина, мать родная, и какие бы ни безобразили её недо­статки, всё-таки это существо дорогое и священное для нас, которому подобает мистическое поклонение. С древней иконы снимают паутину, смывают пыль и ко­поть, но всё-гаки любят просветлённый лик её и, молясь, зажигают лампаду пе­ред ним. Этого идеализма, может быть, иррационального, недостаёт октябристской партии: очень уж она стоит за уравнение России с инородными претензиями, за равноправие с нею всех, кому не лень требовать равноправия. Но ведь равен­ство в данном случае является неспра­ведливым принижением более высокой стороны. Нельзя уравнять родную мать свою ни с какою, самой почтенной, женщи­ной на свете, не оскорбляя мистического источника своей жизни.

Мне кажется, что вышедший из очень либеральной школы (гимназии и университета) Столыпин был слишком умён и возвышен, что­бы удовлетвориться жидо-масонскими, по существу мёртвыми схемами. Что ни тол­куйте, сколько ни спорьте, природа выше разсуждений, а в себе самом Столыпин чувствовал, что господа освободители тя­нут мать-Россию с пьедестала, а не на пьедестал. Как человеку с душой и сердцем, ему хотелось видеть Родину ве­ликой и безупречной, но прежде всего ве­ликой.

К сожалению, лично я не знал Сто­лыпина, чтобы судить о нём из непосред­ственных впечатлений. Я мог бы с ним встречаться ещё 30 лет назад в уни­верситете, но не помню его в те годы. Когда он был уже премьер-министром, А.С.Суворин, приехав как-то от Сто­лыпина, передал мне его желание позна­комиться со мною, но я постеснялся и не поехал к нему.

Приходилось затем пи­сать и очень сочувственные и очень несочувственные статьи относительно Столы­пина; некоторые из них, как мне пе­редавали, огорчали его, но он—сколько помнится—ни разу не воспользовался огромной властью, чтобы оказать ка­кое-нибудь давление на редакцию по это­му поводу. В этом смысле либера­лизм его, уважение к свободе прилично­го слова—были выше критики. Хотя, в общем я состоял в оппозиции к политике Столыпина, находя её нерешитель­ной, но иногда мне передавали и сочувственные отзывы от Столыпина, даже горячо сочувственные (напр. по поводу поддержки студенческого академизма).

Вопреки очень распространённой клевете, будто правительство Столыпина душило свободную печать, подкупало её и развра­щало, я должен сказать, что, сколько мне известно, всё это совершенный вздор и даже отдалённых данных, за­служивающих веры, я в этом отно­шении указать не мог бы. Именно в сто­лыпинскую эпоху печать русская, сколько-нибудь культурная и не преступная, поль­зовалась полнотой свободы, какой ещё ни­когда не пользовалась, и если в чём можно упрекнуть покойного, это в из­лишней терпимости к той самозванной еврейской дряни, которая именует себя «русской печатью». Зло, как бы пышно ни титуловало себя, как бы ни маскиро­валось в глазах государства, должно считаться злом и должно жечь совесть государственных людей, как огонь, пока само не будет выжжено хотя бы калёным железом. Нельзя долго терпеть, чтобы такие благодетельные учреждения, каковы парламент, высшая школа, пе­чать и т.п. превращались в траншеи заведомо враждебных государству сил.

Отслужив требуемые приличием па­нихиды, национальная партия хорошо сде­лает, если возьмёт на себя почин общественных «последствий», вытекаю­щих из злодейства 1-го сентября. Нацио­налисты должны ещё выше поднять окровавленное благородной кровью знамя сво­ей партии. Они должны стать на страже той свободы, которую защищал Столы­пин. Они должны организовать широкий, всероссийский отпор анархии вообще и источнику его - еврейству—в особенно­сти. Отчего не пропеть хором «вечную память»,—это не трудно, но нужно за­няться созданием этой вечной памяти и тех явлений, которые её достойны. «Сло­ва и иллюзии гибнут, факты остаются», - говорил Писарев. Национальной партии пора свой идеалистический период пере­водить в реальный.