Михаил Меньшиков. Нужен сильный.

Могила Столыпина в Киево-Печерской лавре.

6 сентября 1911г.

Необходимо сделать так, чтобы 1 сен­тября г-да революционеры так же ошиб­лись, как 30 лет назад они ошиблись 1 марта. Конечно, параллель между цареубийством и правителеубийством не мо­жет быть проведена в точности, но обе трагедии должны быть сопоставлены, чтобы выяснить одной другую. За Столыпиным охотились более пяти лет, начиная с взрыва дачи на Аптекарском острове. За государем Александром II тоже охоти­лись в течение ряда лет, взрывали Зимний дворец, взрывали поезд, стреляли на улице и т.д. В обоих случаях являлось слабостью уже то, что была до­пущена такая охота. Из истории террора 30 лет назад, напечатанной хотя бы г.Глинским, вы видите, до чего незначи­тельной и морально, и материально была кучка злодеев, осаждавшая тысячелетний трон России: озлобленные Еврейчики, По­лячки, да русские недоучки-нигилисты из низших классов. Всё это в качестве особой пряности было посыпано несколь­кими аристократическими фамилиями из неврастеников и вырожденцев, увлечён­ных, очевидно, не столько сутью подполь­ной борьбы, сколько мрачным романтиз­мом её. Безсилие всей этой жестокой куч­ки поразительно. Нельзя же в самом де­ле считать Герострата богатырём за то только, что он сжёг храм Дианы: это мог бы сделать и сумасшедший, и ребёнок. Просто за храмом Дианы плохо смотрели, сторожей не было на месте.

Вторая изуми­тельная черта истории террора 1881 . - это крайняя слабость государственной ох­раны, слабость - прямо первобытная - её организации, почти детская неподготов­ленность к борьбе даже с подпольем.

Тогдашняя эпоха только что вышла из патриархальной крепостной, когда стояла тишь да глядь, когда пред каждым штат­ским в кокарде издалека ломали шапки и крестьяне, и мещане, и купцы, и даже духовенство. Ведь ещё при Николае I царская семья ужинала в нижнем этаже дворца, а народ заглядывал в открытые окна. Когда на такую идиллию свалились нигилисты, Каракозовы и Желябовы, благодушная власть никак не могла понять явления и приспособиться к нему.

Надо сказать, что правительственная агентура всякого рода - от дипломатической до по­лицейской - всегда была в России крайне слабой. Как в последнюю войну у Япон­цев была идеальная разведка, а у нас отвратительная, так и в борьбе с рево­люцией. В эпоху Александра II бунтовщики всякого рода имели шпионов даже в царском дворце.

Они снимали копии с наисекретнейших документов, они клали на царский стол революционные издания, они знали маршруты царских выездов, а охрана не знала,например, что за рабочие копаются в подвале Зимнего дворца. Тогда, как, впрочем, и теперь, единственным стремлением охраняющего чиновничества было выслужиться, отличиться, и потому неосведомлённость свою полиция выдавала за благополучие. На другой день после по­кушения уже делали вид, что наконец, слава Богу, началось «успокоение. Не за­мечая, что делается под носом, искренно считали, что все преступники уже перелов­лены, и Государь смело может гулять по улицам или ехать в манеж. Оценивая все известное в катастрофе 1 марта, те­перь уже слишком ясно, что крайней неосторожностью было со стороны Го­сударя-Освободителя выезжать в те тревожные дни. Несколько недель—или даже несколько дней береженья («бережё­ного Бог бережёт»),игнусное злодеяние не удалось бы. Уже подписанный Императором закон о народном представитель­стве возымел бы свое действие, смута бы­ла бы раздавлена и история России сложи­лась бы совсем иначе.

Не те ли же мысли вызывает и злодей­ство 1 сентября? Тяжело над незакрытым гробом говорить упрёки мученику, отдавшему жизнь за Россию, но как не сказать, насколько лучше было бы, если бы он со­хранил эту дорогую жизнь для России! И он мог бы это сделать, если бы не был столь благородно-доверчив, если бы не верил в «успокоение», которое далеко ещё не наступило. В последние годы слишком бросалось в глаза некоторое бравирование опасностью со стороны П.А Столыпина. Он свободно выезжал и в заранее всем известные дни в Таврический дворец, в Царское Село и т.п. Поднимался на аэро­плане, ездил и без особой охраны в име­ние, на восток России и пр. Вообще со­стоять под усиленной охраной, надо ду­мать, очень стеснительно, и первому после Монарха лицу в Империи трудно было совсем отказаться от публичного «пред­ставительства», но многие церемонии и парады всё-таки не требовали его при­сутствия, как и тот спектакль в киев­ском театре, где он нашёл свою траге­дию.

Согласитесь, что крайней необходи­мости в присутствии П.А.Столыпина на этом спектакле, как и во всей его поездке на юг, не было. Открытие памят­ников и мощей святых составляет в каждом случае местное торжество, как и юбилеи разных учебных заведений и смотры потешных. Россия так громадна, что министрам - в особенности старшему из министров - не разорваться на все праздники, в особенности если вспомнить, как безмерно много у них будничной са­мой неотложной и ответственной работы. Если не театр, то другие многочисленные манифестации ставили П.А.Столыпина, уже приговорённого к смерти (и даже не одною революционною организацией), в опасное положение среди уличной толпы, и напрашиваться на опасность ощутительной необходимости не было. Вспомните, как древняя наша власть, строившая им­перию, жила среди народа: в высоком кремле московском, за могучими стенами, за неприступными башнями, в грозной не­досягаемости для внешних и для внутрен­них врагов. Это было принято не у нас только, а везде в свете, от старого Лон­дона до Пекина. В последние века верхов­ная власть всюду сошла с высоты камен­ных замков; державные дворцы затеря­лись среди купеческих домов, но может быть в связи с этим умалилось и вели­чие власти, постепенно как бы растворяю­щейся в демократии. Сравняйся некогда Олимп с землёй, боги его тем самым были бы развенчаны в народном вообра­жении.

В своё время я писал, как неосторож­но было со стороны Плеве, уже приговорён­ного к смерти революционерами, делать свои еженедельные поездки с докладами в Петергоф, и насколько проще ему было поселиться в Петергофе, под общей охра­ной, но ту же неосторожность повторил и благородный Столыпин. Не хочется уж и говорить о чудовищной неосмотрительности киевской охраны, допустившей, вопреки цир­куляру, крайне подозрительного Еврейчика с революционным прошлым в театр, куда не могли попасть многие предводители дворянства.

После истории с Азефом надо было по­нять. что это имя не собственное, а нарица­тельное и его надо писать с маленькой буквы: «азеф» . Это преступный тип, ко­торого специальная польза, подобно циани­стому калию, граничит с смертельной опас­ностью. Теперь всю беду валят на стре­лочника, на какого-то Кулябку, но ведь и над Кулябкой было начальство, кончая П.А.Столыпиным, - начальство, которому не грех было бы заглянуть собственными глазами в механизм киевской охраны. До­верие, с целой лестницей передоверий, во всём благородное доверие! Прекрасная, чи­сто дворянская черта, но в итоге её вме­сто полного сил богатыря власти мы имеем холодный труп его на столе.

Богатырь власти... Был ли Столыпин действительно богатырём? Что он был рыцарем без страха и без упрёка—об этом что же распространяться, — это обще­признано. Даже полгода назад, в эпизоде с г.г. Дурново и Треповым, ни у кого не было даже и тени подозрения в личном харак­тере разразившихся политических репрессий. Может быть, Столыпин и ошибался, но уже конечно всегда добросовестно. Но был ли он действительно титаном власти, каким хотелось бы его видеть и в каком нуждается Россия? Я думаю, нет, и это для меня лично было одно из серьёзнейших политических огорчений. Глубоко уважая Столыпина и восхищаясь множеством редких его качеств, я всё время оставался в числе несколько не­удовлетворённых, иногда даже недоволь­ных этим государственным человеком. Такое было моё впечатление обывателя из толпы. Недовольство моё благородным дея­телем всегда сводилось именно к ощущению, что он недостаточно силён. Политически, мне кажется, он был тем же, чем физически. По наружно­сти - богатырь, высокий, мощный, кра­сивый, свежий, - а на вскрытии у него ока­залось совсем больное сердце, склероз, ожирение и порок клапана, Брайтова болезнь в почках, и следы плеврита. «С таким сердцем можно было жить, но нельзя работать», - говорят врачи.

По политической наружности Столыпин был человек мужественный, непреклон­ный, неспособный к сдаче, но пристально по обязанности публициста следя за его политикой, я чувствовал часто ничем не­объяснимую его доверчивость, непонятную нерешительность, причём множество драгоценного времени упускалось невозвратно. После адского покушения на Аптекарском острове кажется уже ясно было, с какою силою Столыпин борется. Но и тут его связывали странные колебания. Арестовываемые злодеи, покушавшиеся на его жизнь, щадились, надзор за ними был так плох, что они один за другим бежали с каторги. Симулируя сумасшествие, бежа­ла Рагозинникова, впоследствии убившая начальника тюремного управления Макси­мовского. Бежала из Якутской области Еврейка Роза Рабинович, бежала оттуда же Еврейка Лея Лапина; избежала ареста Еврейка Фейга Элькина и т. д.

Перечитай­те ужасную летопись покушений и загово­ров на жизнь Столыпина, напечатанную вчера в «Нов. Времени». Возмущённое русское общество не один раз требовало диктатуры, и даже сам Столыпин в од­ной из речей соглашался, что к дикта­туре прибегнуть придётся, но на слишком крутую борьбу у него не хватало сил. Не в осуждение говорится это убитому страдальцу,—он поистине всё отдал Родине, включая жизнь свою,—но в числе корен­ных и глубоких причин его гибели сле­дует отнести недостаток в нём тех грозных свойств, которые необходимы для победы. Революция общими силами России была разгромлена, но что ка­сается власти, то последняя не совсем доделала своё дело. Царство русское было почищено от крамолы, но не со­всем вычищено. Оставлено было без серь­ёзного основания слишком много бродиль­ных начал, как бы «на семена»—и брожение непременно должно было вспыхнуть снова при первых благоприятных условиях. Судя по дневникам покойного ІІІванебаха, Столыпин проявил много нерешительности в эпоху второй Думы. Рос­пуск последней принадлежал не его инициативе, как впоследствии увольнение в отставку кадетствующего министра и това­рища министра в ведомстве просвещения. Нерешительность премьер-министра ска­залась в недостаточно глубоком пересмо­тре избирательного закона и в той стран­ной терпимости, с которою власть смо­трит на присутствие в Г.Думе официаль­ных сообщников преступных партий. Кадеты и кадетоиды выборгского типа по­чти не преследовались. В течение пяти лет велась, конечно, борьба с революцион­ным лагерем, но излишне-мягкая, не на­носившая ему разгрома. Жидо-кадетская пе­чать, основная сила революционного возбу­ждения, была оставлена в неприкосновен­ности. Долго терпелась и осталась почти не тронутой анархия высших школ. Со­всем осталась неприкосновенной анархия деревни. Реформа полиции, предмет первой необходимости, до сих пор ещё находит­ся іn spe(в надежде - лат. -Ред.).

Нетронутой осталась и гибель­ная по своей ошибочности система административной ссылки, служащая организованной на казённый счёт пропагандой рево­люции. С виду поддерживались кое-какие ограничения Евреев, но в действительно­сти черта оседлости при Столыпине сдела­лась фикцией, и никогда ещё паразитное племя не делало таких ужасных завоеваний в России, как в министерство Петра Аркадьевича.

И отблагодарили же г-да Евреи либераль­ного министра! Я—простой обыватель, и не несу никакой ответственности за ход ве­щей, но когда меня приглашали в Киев на тамошние торжества, мне показалось просто стыдно туда явиться.

Только что убит был в Киеве христианский маль­чик Ющинский, и, как мне передавало одно высокоосведомлённое лицо, все улики сводились к тому, что убийство было риту­альное. Целыми месяцами длилось разсле­дование, причём обнаружены преступные попытки замять дело: дождались наконец того, что один за другим, подозрительно скончались двое детей, знавших Андрюшу Ющинского, и все следы были заметены.

Названное высокоосведомлённое лицо мне передавало, что в Киеве боятся еврейского погрома и из всех сил стараются за­мять дело, чтобы не омрачить предполагав­шихся празднеств по случаю открытия па­мятника. Не верить этому сообщению я не могу, и вот одна уже мысль, что мне придётся в роли хотя бы простого русского обывателя принять участие в празднествах в том самом городе, где вопиет к небу неотмщённая кровь христианских детей, - одна эта мысль заставляла меня краснеть.

Осуждая еврейские погромы, в душе своей я с тою же силой осуж­дал нерешительность власти, неспособной и даже, как будто, не желающей раскрыть еврейское преступление. Когда я услышал о злодейском выстреле в Столыпина, мне по странной ассоциации представился бледный образ христианского мальчика, из которого была выточена кровь вся, до капли. Горе государственности, отказываю­щейся от своего долга! Преступление обоюдоостро: не остановленное внизу, оно поднимает своё жало кверху.

Будучи сам человеком высокой чистоты, Столыпин, по-видимому, плохо понимал психологию всего преступного и слишком медлил в борьбе с преступностью. Он забывал иногда, что государственный меч должен подобно молнии разить без колебаний и послаблений. В общем, Столыпин мне ка­зался хорошим артистом, но не справив­шимся с своей громадной ролью.

Уже в прошлом году революционное бро­жение начало вновь поднимать голову (Похороны Муромцева, поминки Балмашева и безпорядки в высших шко­лах и пр.). Поставленные довольно роб­ко национальные вопросы Столыпин, по­добно Сизифу, докатив до верху, выпу­скал из рук (напр. финляндский вопрос). Почти всё время он нравственно преобла­дал над парламентом, но полгода назад обнаружилось довольно острое столкновение с обеими законодательными палатами, и из него Столыпин не вышел победите­лем. Постепенно правея - от левого октябризма к правому национализму—Столы­пин, к чести его, оставался твёрдым сто­ронником конституции, но понимал её, судя по эпизоду с морскими штатами, бо­лее широко, чем националисты. Мартовские события показали. что и здесь твёрдость большого государственного темперамента иногда покидает Столыпина.

Совершенно неизвестно, какую эволюцию пережил бы этот быстро правевший конституционалист,—может быть, из него выработал­ся бы «наш Бисмарк»,—но я лично, при­знаюсь, мало питал на это надежды. Ве­ликие характеры не делаются, а рождаются. П.А.Столыпин едва ли сделался бы железным князем, ибо он родился, как мне кажется, скорее маркизом Позой. Он был слишком культурен и мягок для металлических импульсов сильной власти.

В этом отношении П.А.Столыпин, мне кажется, напоминал великодушного императора, погибшего от злодейской бомбы. Александра II тоже нельзя было упрек­нуть в недостатке благородства и искрен­него либерализма, но и ему великие государственные задачи не удались. Обладая чрезмерным могуществом, он не приво­дил его в достаточное действие. В на­циональном вопросе (напр. в двух вой­нах с Турками) он отступал раньше времени и не делал того последнего ма­гического усилия, которому обыкновенно принадлежит победа. В борьбе с рево­люцией, вышедшей отчасти из его же осво­бодительных реформ, император Александр II не был достаточно последователен и настойчив. Он был слишком великодушен. Вместе с поколением, воспитанным в сентиментальный век, Александр IIкак бы боялся своей власти и все время старался обойтись без неё. Он имел и великих полководцев (в лице Скобелева и Черняева), и великих диктаторов (в лице напр. Муравьева Виленского), но воля его, связанная либера­лизмом, была безсильна, чтобы пустить их в ход. Крылья державного орла бы­ли могучи, но не делали взмаха. В резуль­тате Россия потеряла Ближний Восток и Финляндию (именно тогда она была потеряна), и нажила огромное, всё растущее полчище полуинородческой интеллигенции, откры­то враждебное государственности нашей и национальности. Слишком слабо борясь со смутой, благородный Царь дал ей время разрастись в опасное движение, увенчан­ное Его мученической кончиной.

Что нам теперь нужно? Повторяю, нуж­но сделать так, чтобы чёрный день 1-го сентября оказался таким же провалом для революции, каким был чёрный день 1-го марта. Тогда бунтари плохо разсчитали по пальцам: вместо нерешительного и мягкодушного монарха на троне появилась ко­лоссальная фигура Александра III: вместо умаления власти вышло грозное её возве­личение, и смута отступила. Необходимо, чтобы нечто подобное в низшей сфере власти—на уровне исполнительного прави­тельства—и чувствовалось бы и теперь. Нужен человек, может быть менее, чем Столыпин, увлекательного благородства духа, но большой силы. Такие на верхах власти есть. Лучше было бы не спешить с замещением премьер-министра, но вы­брать его «на страх врагам».