1. Иллюзия семейного гнезда
Ключ со скрипом повернулся в старом замке. Нина Петровна, невысокая, сухонькая женщина с добрыми глазами, подернутыми паутинкой морщин, с усилием толкнула тяжелую дубовую дверь плечом.
Из квартиры пахнуло так знакомо и сладко, что на мгновение перехватило дыхание: свежеиспеченным яблочным пирогом, чистотой и едва уловимым ароматом ее дорогих французских духов - подарок от сына, которыми она пользовалась только по большим праздникам. Сегодня был именно такой день.
В прихожей было солнечно. Луч света, пробиваясь сквозь вымытое до скрипа окно, падал на начищенный до блеска паркет, выхватывая из полумрака пушистый, еще советский коврик с оленями.
— Ну, вот и все готово, — прошептала она в звенящую тишину, с нежностью оглядывая свою двухкомнатную крепость.
Она провела кончиками пальцев по гладкой, прохладной поверхности старого комода, на котором стояла единственная фотография – ее покойный муж Сергей. Молодой, сильный, с озорной искрой в глазах, он словно подмигивал ей.
Нина улыбнулась ему в ответ. Сегодня в ее дом, в ее жизнь, возвращался смысл. Ее единственный сын Денис вместе с беременной невесткой Аней должны были вот-вот приехать. Пожить немного, всего лишь пока не накопят на свою собственную квартиру. Ради будущего внука или внучки Нина была готова на все.
Она прошла на кухню. Там, на столе, покрытом свежей, накрахмаленной до хруста скатертью, уже остывал румяный пирог.
— Ты чай будешь? — по многолетней привычке спросила она у фотографии мужа, звякнув ложкой о край чашки. — Есть с бергамотом и… а, нет, сегодня только с бергамотом.
Она налила себе дымящийся чай, села за стол и замерла. Старые часы с кукушкой на стене размеренно отмеряли минуты до начала новой, как ей казалось, счастливой главы в ее жизни. Она еще не знала, что у этой главы уже был другой автор...
Дверной звонок прозвенел резко, почти нагло, разрезав уютную тишину. Нина вздрогнула и поспешила открыть. На пороге стоял Денис, а из-за его плеча, словно полководец, оценивающий захваченную территорию, выглядывала Аня. Ее заметно округлившийся живот, обтянутый дорогим платьем, был выставлен на передний план, как главный козырь.
— Мам, привет! Мы приехали! — Денис обнял мать, но как-то торопливо, боком, словно боясь испачкаться в ее старомодной, всепоглощающей любви.
— Проходите, родные мои, проходите же, — засуетилась Нина, сердце ее стучало от радости. — Я как раз пирог испекла, ваш любимый, с яблоками.
Аня шагнула через порог, и ее цепкий взгляд тут же начал сканировать пространство. Она не видела уюта, созданного с такой любовью. Она видела недостатки.
— Милый, тут так… тесновато, — произнесла она капризным тоном, обращаясь исключительно к Денису. — А этот комод в прихожей… Мы же сюда даже коляску не сможем поставить. Его надо срочно убрать.
Нина замерла с чайником в руке. Кровь отхлынула от ее лица. Этот комод был не просто мебелью. Это был подарок родителей Сергея на их самую первую годовщину свадьбы.
— Анечка, так ведь это… память, — начала она, но Аня ее бесцеремонно перебила.
— Нина Петровна, мы же для нашего малыша стараемся, — она демонстративно погладила свой живот. — Ему нужен простор, безопасность и свежий воздух. А от всей этой старой мебели одна пыль, ребенку таким дышать нельзя. Да и место занимает на пол квартиры!
Денис виновато посмотрел на мать. В его глазах была мольба.
— Мам, ну Аня ведь права. Это же временно. Переставим пока куда-нибудь. Потом, когда съедем, все вернем, как было.
Нина промолчала. Она молча поставила чайник на плиту и почувствовала, как в ее уютном, теплом мире появился первый ледяной сквозняк.
2. Тихая оккупация
Нина Петровна еще до их приезда все для себя решила. Она одна, куда ей хоромы? Поэтому она решила, что сама займет свою спальню, ту, что поменьше, а зал — большая комната — полностью переходит в распоряжение Дениса и Ани.
Как-никак, их двое, а с божьей помощью скоро и третий появится. Пусть у них будет своя комната, свое пространство. Нина была уверена, что поступает по-человечески.
А уже через неделю началось то, что Аня называла «оптимизацией пространства», а Нина про себя – разгромом. На полу, рядом со шкафом, бесформенной горой были небрежно свалены книги.
Все, что десятилетиями хранилось за стеклом: и толстые томики классики, и детские книжки самого Дениса с картинками, и даже любимые книги ее покойного Сережи, которые он с такой любовью собирал и перечитывал на досуге.
Сам книжный шкаф, уже пустой и гулкий, Денис с соседом, тяжело пыхтя и краснея от натуги, пытались вытащить из зала.
— Ань, куда его ставить-то? Он никуда не лезет, — спросил он, вытирая пот со лба рукавом.
— На балкон его вынеси. Там место есть. И вообще, все эти книги… Кто их сейчас читает? Пылесборники. Потом сдадим в макулатуру, хоть место освободится, — небрежно бросила Аня, не отрываясь от модного журнала. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу, и руководила процессом, как прораб на стройке.
Нина стояла в дверях, и ее сердце сжималось от боли. Она смотрела, как рушится ее мир. Каждая книга, каждая потертая полка были частью ее истории, ее души.
Она видела, как Денис, ее мальчик, которому она когда-то читала на ночь сказки из этих самых книг, безропотно, как раб, выполняет приказы чужой, властной женщины. Он старательно избегал встречаться с ней взглядом.
— Дениска, сынок, может, не надо на балкон? Он же отсыреет там, испортится, — тихо, почти умоляюще произнесла она.
Благо, балкон в старой «сталинке» был не чета нынешним — большой и широкий, почти как маленькая комната.
— Мам, не начинай, а? — огрызнулся сын, и Нина вздрогнула от холода в его голосе. — Балкон у нас застекленный, ничего там не отсыреет... — Мы же тебе с Аней уже объясняли: мы хотим купить большой манеж. А он встанет только сюда, если убрать этот старый шкаф.
Нина отступила в свою комнату, словно получив пощечину. Она села на краешек кровати и закрыла лицо руками. Из зала доносились звуки двигаемой мебели, скрип и властный голос невестки, отдающий новые приказы. Это была уже не ее квартира. Это была оккупированная территория, которую она сдала без единого выстрела.
Вечером, желая хоть как-то наладить отношения, Нина приготовила на ужин свое фирменное жаркое в горшочках. Раньше Денис мог съесть два таких горшочка и попросить добавки.
— Ой, Нина Петровна, а что это? Мясо? Это же так… жирно, — скривилась Аня, брезгливо ковырнув вилкой кусочек румяной картошки. — Мне сейчас такое категорически нельзя. Да и вообще, это какой-то прошлый век. Денис, нам нужно будет завтра же купить пароварку. Будем питаться правильно, как все цивилизованные люди.
Она с отвращением отодвинула от себя тарелку. Денис, который уже с аппетитом уплетал жаркое, смутился, замер и тоже покорно отложил вилку.
— Ну, раз для здоровья... купим, конечно, — кивнул он и тоже отодвинул уже опустошённый горшочек.
Нина сидела как окаменевшая и смотрела на нетронутую еду на тарелке Ани. Она провела у раскаленной плиты полдня, вкладывая в готовку всю свою нерастраченную любовь. А теперь эту любовь признали вредной, устаревшей и выбросили, как мусор. Нина молча встала, собрала горшочки с тарелками. Впервые в жизни еда, приготовленная с таким старанием, с глухим стуком отправилась в мусорное ведро.
3. Последняя капля
Шло время. И вот, спустя почти месяц, Нине пришлось пойти в поликлинику. Нужно было забрать результаты анализов и зайти в аптеку за лекарствами от давления, которое в последнее время стало ее постоянным спутником.
Квартира осталась в полном и безраздельном распоряжении Ани. Беременность, казалось, давала ей неиссякаемый источник энергии для разрушения. Сегодня под прицел ее хозяйственного рвения попал балкон.
— Ну, за дело, — решительно сказала она сама себе, с удовольствием натягивая резиновые перчатки.
Она действовала, как стихийное бедствие. Старые газеты, подшивки журналов «Огонек», банки из-под солений, которые Нина готовила каждое лето – все безжалостно летело в большие черные мусорные мешки. Наконец, она добралась до самого дальнего и темного угла, где на табуретке стояла неприметная картонная коробка, перевязанная выцветшей бечевкой.
— Что тут у нас за сокровища спрятаны? — пробормотала Аня, пытаясь сдвинуть коробку с места.
Она оказалась на удивление тяжелой. Аня с кряхтением потянула ее на себя, на край шаткой табуретки, чтобы перехватить поудобнее. В этот самый момент ее телефон, лежавший в кармане фартука, завибрировал оглушительной трелью. Звонила подруга. Пытаясь одной рукой вытащить жужжащий аппарат, Аня неловко задела коробку локтем.
Секундное промедление, отчаянная, но неуклюжая попытка поймать… Коробка с глухим, тяжелым стуком рухнула на плиточный пол балкона. Из-под приоткрывшейся крышки выкатилась изящная фарфоровая чашка и, с силой ударившись о металлическую стойку балкона, с оглушительным, жалобным звоном разлетелась на сотни мелких осколков.
— Черт! — зло выругалась Аня.
Она с опаской заглянула внутрь. Там, среди пожелтевшей от времени ваты, лежали остатки старого фарфорового сервиза «Мадонна». Несколько чашек и блюдец превратились в крошево.
— Ну вот, еще и это, — расстроенно вздохнула она. Страха перед свекровью не было, была лишь досада от лишней работы. — Старье какое-то. Все равно бы на помойку пошло.
Она быстро, стараясь не порезаться, собрала уцелевшие предметы обратно в коробку. Осколки она тщательно смела в совок и высыпала в мусорный пакет. Коробку она задвинула обратно в самый темный угол, решив ничего не говорить Нине Петровне. Не заметит, а если заметит, можно сказать, что так и было. Само рассосется.
Нина вернулась домой совершенно разбитая. Бесконечные очереди в поликлинике вымотали ее окончательно. Она прошла на кухню, чтобы выпить стакан воды, и ее взгляд случайно упал на пол у мусорного ведра.
Там, поблескивая в отражённом луче вечернего солнца, лежал крошечный осколок белого фарфора с едва заметной, потертой позолоченной каемкой.
Сердце пропустило удар, а потом бешено заколотилось. Она узнала этот узор. Медленно, на негнущихся ногах, словно боясь подтвердить свою страшную догадку, она подошла к мусорному ведру.
Отодвинула банановую кожуру. На самом верху, присыпанные чайной заваркой, лежали они – осколки ее прошлого. Разбитые чашки из сервиза, который Сергей подарил ей на тридцатилетие.
Она не стала устраивать скандал. Она не стала ничего спрашивать у Ани, которая с самым невинным видом сидела в зале и смотрела какой-то дурацкий сериал. Она молча, как тень, вышла на балкон. Нашла в углу знакомую коробку. Руки дрожали так, что она не сразу смогла развязать узел на старой бечевке.
Внутри царил хаос. Уцелевшие чашки были небрежно свалены в кучу, а на дне виднелась белая фарфоровая крошка.
Нина опустилась на холодный плиточный пол рядом с этой коробкой. Она не плакала. Кажется, слезы просто кончились. Внутри образовалась звенящая, ледяная пустота, похожая на тишину после ядерного взрыва. В груди все клокотало от обиды.
Это не было случайностью. Это было закономерным, подлым итогом. Ее мир, ее память, ее любовь методично, день за днем, разрушали, а теперь нанесли последний, сокрушительный удар. И сделали это за ее спиной, трусливо заметая следы, как воры.
Она аккуратно закрыла коробку. Решение, которое мучительно зрело в ней уже несколько недель, окончательно оформилось и стало твердым, как сталь.
4. Рассветный уход
Этой ночью Нина не сомкнула глаз. Она тихо, чтобы не скрипнуть кроватью, встала и прошла по квартире, ставшей для нее абсолютно чужой. Вот здесь, где раньше стоял ее любимый комод, теперь зияла бездушная пустота.
В зале на месте ее книжного шкафа, ее гордости, красовался громоздкий детский манеж, который Аня купила через интернет. Квартира пахла не яблочным пирогом и уютом, а дешевой краской новой мебели и чужим парфюмом.
Она прошла на кухню и села за стол. В тусклом свете уличного фонаря она видела свое отражение в темном стекле окна. Она видела не себя, а бессловесную тень. Бесплатную прислугу в собственном доме. Терпеть все это ради внука? А что она сможет дать этому ребенку, если позволит растоптать и уничтожить себя, свою историю, свою душу?
На следующее утро, когда за окном только-только начало светать, пока молодые и счастливые хозяева жизни спали, Нина молча собрала свои самые ценные вещи.
В углу комнаты стояли два ее старых, но верных чемодана на колесиках. Она действовала без суеты. В первый чемодан легли самые необходимые вещи: белье, теплые кофты и все ее скромные сбережения.
Во второй, с почти благоговейной осторожностью, она уложила то, что было дороже любых денег: толстый фотоальбом, фотографию Сергея в деревянной рамке и маленькую шкатулку с его письмами.
Она оглядела квартиру в последний раз. Без ненависти. С холодной отрешенностью. Затем взяла с подоконника лист бумаги из детского альбома для рисования и ручку. Ее рука не дрожала...
Она положила записку на кухонный стол, прямо по центру, на то место, где раньше стояла ваза с цветами. Затем тихо, не щелкнув замком, вышла из квартиры, в которой прожила сорок счастливых лет, и плотно закрыла за собой дверь.
Телефон она отключила сразу же, едва выйдя из подъезда. Впереди была старая, полузаброшенная дача. Впереди была неизвестность. Впереди была мнимая свобода.
5. Пустая квартира
Денис проснулся не от запаха кофе, который иногда варила мама, а от гнетущей, звенящей тишины. Тревожной, неправильной тишины. Он вышел на кухню. Матери не было. На столе, как белый флаг капитуляции, лежал листок бумаги.
«В доме, где нет места моему прошлому, нет места и моему будущему. В течение месяца должны съехать!».
Он прочитал записку один раз. Второй. Третий. Короткие, рубленые слова никак не укладывались в голове. Кровь ударила ему в виски. Он бросился в комнату матери. Кровать была идеально заправлена.
Шкаф опустел наполовину. Знакомые вещи исчезли, оставив после себя лишь голые полки и щемящую пустоту. На комоде, который они так и не вынесли, не было фотографии отца.
— Аня! — закричал он так, что сам испугался своего голоса. В нем смешались паника, страх и запоздалое отчаяние. — Аня, проснись!
В кухню влетела сонная, недовольная Аня.
— Что случилось? Что за крики с утра пораньше? Ты нас напугаешь! — выпалила она, инстинктивно прикрывая живот рукой.
Денис молча протянул ей записку. Она пробежала ее глазами, и ее лицо изменилось. Самоуверенная ухмылка сползла, уступив место растерянности и испугу.
— И… и куда она ушла? — пролепетала Аня.
Денис не ответил. Он сел на табуретку и обхватил голову руками. Он смотрел в пустоту квартиры, которая вдруг стала огромной, холодной и гулкой, как склеп. И в этот момент он с ужасающей ясностью понял, что вместе с матерью из этого дома ушла душа. Ушло тепло. Ушла любовь.
И это он, ее единственный сын, своим трусливым молчанием и малодушным пособничеством, помог ее выгнать. В руках он сжимал короткую записку, которая была приговором не его матери, а ему самому.
Эпилог
Нина Петровна перебралась на дачу. Первую неделю было тяжело, но вскоре она познакомилась с соседкой, которая помогла ей с продуктами. Постепенно она нашла в этой новой жизни свою прелесть.
Она починила крыльцо, развела цветы и заново научилась радоваться тишине и пению птиц. Сын звонил сотни раз с разных номеров, но она не брала трубку. Она простила его, но впускать обратно в свою жизнь не торопилась.
Денису и Ане пришлось в срочном порядке снимать квартиру. Рождение ребенка не сблизило их, а лишь обострило проблемы. Вечные ссоры из-за денег и быта стали их новой реальностью.
Иногда, просыпаясь по ночам от плача сына, Денис вспоминал тихую квартиру матери, запах яблочного пирога и понимал, что то счастье, которое он так бездарно разрушил, уже никогда не вернуть.
Поделитесь своим мнением в комментариях и не забудьте поставить лайк, если история вас затронула.