Когда умирают старики, принято говорить, что «ушёл в мир иной». Так и сказали, когда умер дед моего друга. Но никто тогда не знал, насколько близким окажется этот «иной мир».
Деда звали Михаил Гаврилович. Он жил в деревне под Тулой и бывал в Москве только по праздникам. Мой друг — назовём его Антон — вспоминал его смутно: сухой, суровый человек с тяжёлым взглядом и грубым голосом. В детстве Антон его побаивался. А когда подрос — просто перестал замечать. Поэтому новость о смерти деда его не тронула. Вежливая скорбь — и не больше.
Но его родители реагировали совсем иначе. Мать рыдала навзрыд, падала в обмороки, билась в истерике. Отец ушёл в молчание — по-настоящему, надолго, почти без слов. В квартире в Москве они закрыли все зеркала чёрной тканью и потребовали, чтобы Антон сделал то же самое у себя в комнате. Он отмахнулся — суеверия, ерунда, не XXI век же на дворе. У него было настенное зеркало — большое, с фигурной рамкой, оставшееся от прежних хозяев квартиры. И трогать его он не собирался.
Прошла неделя после похорон. Всё было тихо, если не считать странной, тянущейся в воздухе тревоги. На восьмой день, утром, Антон вошёл в свою комнату и остановился. Зеркало стало чёрным. Абсолютно. Не тусклым, не запотевшим — именно чёрным. Будто кто-то закрасил его изнутри густой, матовой краской. Он даже подошёл и провёл рукой по поверхности — стекло было холодным, гладким, но отражения не было. Ни капли.
Он вышел из квартиры и приехал ко мне в панике. Я знал его давно — и никогда не видел настолько бледным. Он говорил сбивчиво, запинаясь, словно не мог поверить в то, что происходит. Рассказал, что снял зеркало со стены, положил его в ящик письменного стола и запер на ключ. Ключ положил под подушку. Всё это — под действием страха, граничащего с безумием.
Он напился у меня за час. Обычно он не пил вообще. Потом завалился на диван и проспал почти до вечера. Когда проснулся, первым делом начал читать статьи про зеркала, мистику, обряды. Ночью ушёл домой.
На следующий день мы снова встретились. Антон был измучен. Он не спал почти всю ночь. Рассказал, что сидел с включённой лампой, читал какой-то старый роман, лишь бы не думать. И всё бы ничего, если бы не странности.
Сначала выключился свет — ровно в полночь. На пару минут. Потом — снова, через полчаса. И так повторялось. Каждые тридцать-сорок минут. Когда темнело, он слышал, как кто-то медленно ходит по коридору. Прямо за дверью. Шаги были тихими, но гулкими. Он пытался убедить себя, что это соседи. Но в три часа ночи? В такой гробовой тишине?
Мобильник звонил дважды. Без номера. Пустой экран. И оба раза — молчание в трубке. Даже не дыхание, просто пустота. И обрыв.
Под утро он уснул. И тогда ему приснился дед. Стоял в тумане, в военной шинели. Лица почти не было видно — вместо глаз что-то мутное, как плёнка или дым. Он махнул рукой — не грозно, не злобно, просто… как будто прощался. И исчез.
Антон проснулся только ближе к полудню. Всё в комнате казалось обычным, но что-то было не так. Он подошёл к письменному столу и сразу заметил: замок открыт. Ключ — всё ещё под подушкой. Ящик был приоткрыт, будто кто-то в спешке сунул зеркало обратно и не успел закрыть до конца. Он достал его.
Зеркало было обычным. Светлым. С отражением. Будто всё, что произошло — просто сон. Но он не поверил в это.
Он выбросил его в тот же день. Сходил в хозяйственный, купил новое, маленькое, дешевое. Сказал мне потом, что до сих пор, даже спустя месяцы, у него рука не поднимается смотреться в него долго. Максимум — на пару секунд, чисто чтобы причесаться. И всё.
Мы больше никогда не говорили об этом. Я иногда думал, может, у него было нервное — мало ли, стресс, смерть родственника. Но однажды я заехал к нему, и, пока он уходил в магазин, я случайно заглянул в его комнату. На стене по-прежнему висело новое зеркало. И рядом — чёрная ткань, аккуратно сложенная, будто готовая в любой момент закрыть поверхность.
И тогда я понял: он больше не шутит.