После серии проливных дождей и каких-то небывало инфернальных гроз, когда небо кипело и пузырилось, искря молниями во все стороны, июль выровнялся, словно вспомнил, что здесь не тропики. Впрочем, метеорологи утверждали, что и в тропиках такого не увидишь и рассуждали об уровне воды не в реке, а на улицах. Но улицы, парадные и даже подвалы быстро просохли за первые два погожих дня. Июль дохнул вдоль улиц цветочно-зелёные ветры, и все горожане быстро забыли, что ещё вчера боялись выглядывать в окна, а некоторые даже украдкой крестились на редкие иконы в своих квартирах. Истины ради надо признать, что были и ловцы бурь, которые отважно снимали все катаклизмы на камеры в своих телефонах и полнили роликами природных ужасов, унесённых ураганами ларьков и автобусных остановок барахлящий от непогоды и глушилок интернет. Некоторых потребителей горячих новостей эти кадры на какое-то время отвлекли от недалёких и кровавых войн и монотонного говорения экспертов на всех каналах телевидения и в сетях.
Город обновился.
И в последнее воскресение июля, как раз накануне праздника равноапостольного русского князя Владимира, дня крещения Руси, улицы с утра были заполнены людьми, которые соскучились по хорошей погоде. Обычно в воскресные дни город по утрам дремлет, кроме тех мест, где храмы собирают верных на литургию. А в этот день ещё до полудня заполнились многочисленные кафе-веранды, по паркам пошли-покатились мамы с колясками, побежали им навстречу спортсмены-профессионалы и любители, застучали по тротуарам трости благообразных старичков, захлопали повсюду двери машин, выезжающих «на природу» и на дачи, и даже голуби непривычно нагло суетились у всех под ногами и под колёсами.
Один из последних бомжей города - лохматый и седовласый Алёха - тоже оставил своё лежбище, и вышел порадоваться солнцу и промышлять – кто чего подаст. Глядя на оживлённый город, сидя на ящике у стен монастыря, он судорожно пытался вспомнить, какой сегодня праздник, заставивший город так оживиться. Такое знание могло повысить его сборы от сердобольных и неравнодушных. Но знание никак не приходило, а благовест с колокольни никак ему не напоминал, что завтра День крещения огромной страны. Ручеёк шедших на службу в монастырь людей почти иссяк, но Алёха уходить и менять место пока не собирался. Он знал, что подавать нищим и страждущим принято после службы. Да и пропитый ум не мог ничего вспомнить, кроме взятия Бастилии, и то, потому что видел об этом в кино «Любовь и голуби». Голуби, между тем, нарезали хороводами вокруг Алёхи круги, надеясь, что и он поделится с ними хлебом, что подали ему. Но вдруг они все как один засеменили к монастырским воротам, а некоторые и поднялись в небо, и всё это только потому, что из ворот вышел единственный человек.
Необычный.
Развевающиеся на ветру каштановые волосы до плеч, борода аккуратная, стройный и высокий одет он был… Алёха не знал слов «хитон» и «гиматий». Про сандалии в июле ему всё было понятно. Про ремень кожаный, вероятно, хендмейд – это он ещё мог осмыслить. Даже то, что голуби закружились вокруг него и на земле, и в воздухе – так и им такие в диковинку. И взгляд – как у большого доброго начальника. Улыбка в самом взгляде живёт. И точно Алёха его не раз видел. Где?.. И попросить-то у него чего? Почему-то про деньги никак не думалось.
- Смотри, это же актёр! Кино что ли у нас снимают? – бежали мимо две девушки.
- А какой актёр-то?..
- Да не помню, но сразу же видно. Надо селфи с ним сделать…
- Да чё-то как-то стрёмно….
- Да брось ты, он же флексит! Без чеэсвэ!
- Надо поюзать, кто он…
И пока Алёха пытался понять, о чём говорят юные подруги, человек в сером хитоне и красной накидке с кистями уже ушёл далеко от монастырских ворот. Алёха только и успел подумать, что ничего у него не попросил, а ведь по глазам было видно – этот всё отдаст, даже чего нет у него. Хоть догоняй.
Алёха было поднялся с ящика, но потом вспомнил, что сейчас из монастыря повалит раздобревший после службы народ, и будут щедро подавать, и решил, что купюры и мелочь в кулаке лучше, чем синица или журавль в небе.
Зрелый отец семейства, шедший навстречу по другой стороне улицы, тоже полез за телефоном – сделать фото. Жене пояснил:
- Смотри, какой хиппи конкретный.
- Это хипстер, - поправила его старшая дочь. – Я таких, знаешь, сколько видела.
Жена пожала плечами, и только маленький мальчик, сидевший в коляске, просто улыбался и помахал странному мужчине ручкой. А тот помахал ему в ответ.
- Прикинь, камера залипла… - разочарованно сообщил супруге муж. – Как невовремя! Хотел его в ВэКа поставить…
- Да щас полгорода его нащёлкают. Такой сигма… Он для того и гуляет тут, чтобы все видели, - скептично ответила дочь.
Из магазина вышла пенсионерка Клавдия Петровна и чуть не налетела на мужчину. Хотела было выругаться, но язык у неё не повернулся. Зато поставила на тротуар сумку с продуктами и перекрестилась. Мужчина улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Боишься меня узнать? - читалось в его взгляде.
- Каких только ныне не увидишь! – сама себя успокоила Клавдия Петровна, но на всякий случай ещё раз перекрестилась, подхватила сумку с покупками и пошла по более важным делам.
- Чувак! Круто! – крикнули мужчине молодые люди из кабриолета. – Поехали с нами тусить! Самое то прикид!
А вот мужчина из открытого окна автобуса смотрел на странного прохожего и с радостью, и с тревогой. По выражению его лица было видно, что он бы сейчас вышел, и спросил о чём-то очень важном, но автобус продолжал ехать по своему маршруту, а человек с доброй улыбкой идти по своему пути.
Полицейская машина приостановилась, но стражи порядка ничего крамольного в добрых глазах необычного пешехода не нашли. Только мигалкой посемафорили и поехали искать более серьёзных нарушителей.
- Смотри – псих! Он же в Христа вырядился, - сказал своей спутнице сухощавый зрелый интеллектуал в роговых очках.
- И менты его за оскорбление чувств верующих почему-то не арестовали, - ответила та.
Настоящий седой хиппи в джинсовой куртке, выживший ещё с 70-х годов ХХ века, выбросил в урну окурок и, поглядев в спины уходившей интеллигентной паре, заметил с ухмылкой:
- Так вы бы и настоящего психом назвали…
Но они не услышали или не захотели услышать, а он предпочёл вернуться в бар, из которого вышел.
А удивительный человек уже вошёл в район, где улица спускалась к реке, и вдоль неё ещё оставались старые деревянные дома с резными наличниками.
Одно из окон открылось, из него выглянула на улицу улыбчивая кудрявая девочка лет пяти.
- Здравствуй, Иисус! – поприветствовала она человека.
- Здравствуй, Варя. Передай привет твоей старшей сестре Вере, - ответил тот, и девочку не удивило, что он знает, как её зовут и как зовут её сестру.
- Вера из лагеря вернулась, ей со мной скучно, а у нас котёнок заболел. Смотри какой! – и девочка подняла из комнаты на подоконник маленького серого котёнка с испуганными голубыми глазами. – Дымка! – представила она своего друга.
Прохожий нежно погладил Дымку и подмигнул девочке.
- Ты его так вылечил? – спросила Варя.
- Исцелил, - улыбнулся Варе человек.
- Когда вернёшься, я тебе его снова покажу, - пообещала девочка.
- Обязательно, - согласил он и пошёл дальше.
- Кого ты там и кому покажешь? – в комнату вошла сестра Вера.
- Иисус исцелил Дымку, - рассказала ей Варя, показывая ей котёнка, который действительно повеселел.
- Да ладно врать-то… - отмахнулась старшая сестра.
- Правда, мне же бабушка рассказывала. Это точно он. Сейчас у него были глаза Любви, а когда будет идти обратно, у него будут глаза Судьи.
- А ты-то откуда знаешь?
- Это не знают, это видят, - улыбнулась Варя. – Правда, Дымка? – попросила она поддержки у котёнка, и тот поддержал – мяукнул.
А прохожий, между тем, уже спустился к реке и прямо по воде перешёл на другую сторону. На воде какое-то время оставались следы его сандалий, но никто их не заметил…
