Напряжение висело в воздухе, густое, как предгрозовая серая тяжесть.
Тимьяр – высокий, угловатый, с безумными, налитыми злостью, глазами и сжатыми кулаками – шагнул к ней, и каждое его движение был резким, полностью оторванным от контроля. Его дыхание, хриплое и прерывистое, вырывалось сквозь стиснутые зубы, а в голосе, лишённом всякого оттенка человечности, зазвенела сталь – жёсткая, не оставляющая места для возражений.
– Ты меня слышишь?! – бросил он, и слова ударили, как открытая ладонь.
Она отпрянула, спина её наткнулась на стену, и больше некуда было отступать. Глаза – широко раскрытые, тёмные от страха – метались, ища выход, но он перекрывал пространство, заполняя собой всё. Её руки сжались у груди, пальцы вцепились в собственные плечи, будто пытаясь сделать себя меньше, незаметнее.
– Тимьяр... Пожалуйста... – её голос дрогнул, стал тонким, почти детским.
Но он не слышал. Его пальцы впились в её плечи, и она почувствовала, как холодная дрожь пробежала по спине. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен его слышать.
– Ты никуда не уйдёшь! – прошипел он, и от этого звука кровь застыла в жилах.
Она зажмурилась – на миг весь мир сузился до темноты за её веками. Потом рванула прочь. Резко, отчаянно, как зверёк, попавший в капкан – выскользнула, почувствовала, как его пальцы соскользнули с её рукава, и бросилась к двери.
За спиной – его рык, топот ног, глухой стук опрокинутого стула.
Она не оглядывалась...
Прийдя в себя, Тимьяр не мог понять причину случившегося. Что произошло? Почему он снова потерял контроль над собой и превратился в настоящего монстра? Он вспоминал их разговор, он помнил каждое слово, сказанное до того, как в нём проснулась агрессия. Но он не мог найти со стороны Тималии ничего, что можно было бы назвать поводом для конфликта, и что позволило бы ему хоть как-то оправдать своё поведение. Единственное, что он вспомнил - это неожиданно захватившее его чувство тревоги...
Тималия и Тимьяр!
Как истинные Близнецовые Пламена, они настолько же разные, насколько и одинаковые! Какой бы огромной ни была разница между Близнецовыми Пламенами, они всегда будут Божественно гармоничной парой. Вся их разница - это просто иллюзия. На самом деле, у Близнецовых Пламён всё абсолютно идентично, ведь это Единая Душа. Ловушка для сознания заключается в том, что проявляется это Единство по-разному.
Тималия.. Такая нежная и хрупкая, словно цветок.. Тимьяр.. Этот бушующий ураган, беспощадно сметающий всё на своём пути.
В детские годы они выглядели ещё более контрастно.
Мальчишка Тимьяр..
Он смотрел на мир, как волчонок, загнанный в угол — светловолосый, с выгоревшими на солнце прядями, торчащими во все стороны, будто в вечном немом вызове. Его волосы словно впитали в себя весь уличный ветер, всю пыль дворовых драк — жёсткие, неухоженные, с рыжеватыми прядями у висков от постоянного пребывания под открытым небом.
Глаза — бледно-голубые, почти прозрачные, но с твёрдым, колючим взглядом. В них не было детской беззаботности — только настороженность и привычка щуриться, будто от яркого света или от ожидания удара. Взгляд цепкий, быстрый, умеющий заметить малейшую опасность.
Лицо — узкое, с острым подбородком и ссадинами на скулах, то ли от падений, то ли от столкновений с кулаками сверстников. Губы плотно сжаты, но не от страха — от упрямого нежелания просить о помощи. На лбу — вертикальная складка, будто он уже десять лет хмурится, не разгибая бровей.
Движения у него резкие, порывистые, как у зверька, привыкшего к постоянной опасности. Он не ходит — крадётся, озирается, готовый в любой момент рвануть в сторону или в драку. Даже когда стоит, его плечи слегка напряжены, будто он ждёт, что сейчас кто-то толкнёт его в спину.
Он не верит в доброту просто так. Ласка для него — подозрительна, улыбки — скрывают обман. Он знает: если что-то нужно — это надо отвоевать. И если вдруг кто-то протянет ему руку, он сначала укусит — просто на всякий случай.
Его никто никогда не гладил по голове. Никто не говорил: «Не бойся, я с тобой». Вместо этого — подзатыльники, пинки под дых, хриплые крики: «Да чтоб ты сдох, урод!»..
Мир его научил: если не нападёшь ты, нападут на тебя. Если не оскорбишь первым — растопчут и обесценят тебя. Если заплачешь — засмеют. Если попросишь помощи — плюнут в лицо.
Он очень хорошо знает, что такое дикая боль, но он не знает, что такое — быть любимым. Не знает, что руки бывают не для ударов, а для объятий. Что голос может звучать тепло, а не ядовито. Что можно просто существовать — и не бояться, что тебя сломают за то, что ты есть.
Поэтому он злой. Поэтому он бьёт стёкла, дерзит учителям, которые не принимают его таким, поэтому он всё время дерётся во дворе. Потому что если ты плохой — тебя хотя бы боятся. А если ты просто никто — тебя даже замечать не будут.
Где-то глубоко внутри, под коркой грязи и синяков, живет маленький мальчик, который все еще ждёт. Который верит, что однажды кто-то посмотрит на него и скажет:
«Я тебя люблю. Ты не один».
Но пока — он сжимает зубы и бросается в драку первым. Чтобы никто не успел ударить его снова и причинить боль.
Этот мальчишка — боец поневоле, маленький дикарь с улицы, в душе которого уже поселились и гнев, и отчаянная, неосознанная надежда.
Он никогда не стоял на месте. Он всегда бежал. Он привык нападать ...
Девчонка Тималия...
Она привыкла растворяться — в скрипе половиц, в шепоте штор, в мерном тиканье часов на кухне. Её смех — лёгкий, как пушинка, тут же придушенный. Улыбка — аккуратная, нарисованная, будто карандашом по контуру губ. Ничего лишнего. Ничего настоящего.
Страх жил в ней раньше, чем она научилась говорить. Он прятался под рёбрами, сжимал горло, когда мамин взгляд становился острым, как лезвие. "Что это за лицо?" — и она тут же разглаживала лоб, расслабляла брови, даже если внутри всё сжималось в тугой, дрожащий комок. "Ты что, злишься?" — и она быстро качала головой, хотя зубы уже ныли от сжатых челюстей.
Она привыкла жить в тишине. Не в той, что наполнена покоем, а в той, что гудит натянутой струной — в любой момент может лопнуть, разрезать кожу, заставить сжаться еще сильнее.
Мамин голос — закон. Мамин взгляд — приговор. Мамины руки — то ли плеть, то ли кандалы, но никогда — убежище.
Девочка научилась дышать мелко, незаметно, чтобы не привлекать внимания. Смеяться — только когда разрешат. Плакать — никогда. Злиться — тем более. Гнев — это грех, это искра, за которой последует пожар. Мама не терпит непослушания. Мама знает, как сделать больно.
Злость была опасной в том мире, в котором она жила. Недовольство — запретным. Слёзы — роскошью. Однажды она разбила чашку — нечаянно, пальцы вдруг стали ватными, — и мама молча взяла её за запястье, слишком крепко, так, что наутро остались синие браслеты. После этого она научилась ронять вещи беззвучно, подхватывать их на лету, сливаться с тишиной.
Её эмоции — спрятанные под половицами монетки: если кто-то найдёт, отберёт. Её злость — камень за щекой: проглотишь — будет больно, выплюнешь — накажут.
Её чувства уходили под землю, как ручьи в песок. Иногда ночью, уткнувшись в подушку, она представляла, как кричит — громко, до хрипоты, до кровавых прожилок в глазах. Но утром снова была лишь девочка с пустым лицом, девочка-стёклышко, через которую всё просвечивает, но которая не оставляет ни царапин, ни теней. Потому что если она проявит себя хоть в чём-то, мама может её наказать.
А это больно.
Иногда ей казалось, что она и вовсе пустая. Будто всё, что было внутри — страх, обида, даже любовь — давно выскребли до дна, оставив лишь тонкую скорлупку, которая трещит при каждом резком движении.
Но где-то в глубине, под слоями запретов, живет что-то острое. Что-то, что однажды может вырваться наружу.
И тогда — она сама испугается своей ярости.
Но пока — она лишь прижимает ладони к груди и глубже прячется в тень.
Она привыкла убегать. От боли. От самой себя, от своих настоящих чувств, эмоций, желаний, ощущений.
Прошли годы, и два таких разных, но таких глубоко одинаковых в своей сердцевине мира столкнулись яркой вспышкой. В этой слепящей яркой вспышке оголился тот страх, который наполнял существо каждого из них. Именно этот страх, как жестокий дрессировщик, изо дня в день заставлял их насиловать свою душу, выбирая то, что им было чуждо на самом деле.
Страх боли. Душевной, всепроникающей.. Такой, которая тянется тягучими липкими воспоминаниями с самого раннего детства.
Именно от этой боли Тимьяр убегал всю свою жизнь. Будучи ребёнком, не имея сил вытерпеть эту боль, он побежал. Ему было страшно остановиться на месте. Ему казалось, если он на мгновение остановится, непременно произойдёт что-то плохое. Как раньше. Как в детстве. И он продолжал бежать. Менялись пейзажи, менялись лица вокруг, и во всей этой веренице событий ему казалось, что страх остался где-то позади, где-то в далёком прошлом. Но страх словно еле уловимая тень неотрывно следовал за ним.
Именно этот страх превращал Тимьяра в безумного монстра, находиться рядом с которым было опасно для жизни.
Именно этот страх не давал Тималии вздохнуть полной грудью. Всегда что-то мешало. Этот страх шёл непрерывным фоном через всю её жизнь. Менялись действующие лица, менялись какие-то декорации, но фон оставался прежним.
Именно этот страх превращал сильную духом Тималию, женщину с огромным жизненным опытом и цепким умом, в беспомощную жертву, безвольно терпящую насилие. В моменты опасности, именно этот страх овладевал всем её существом, причём с такой скоростью, что она даже не успевала понять - действительно ли она боится Тимьяра? Или, может быть, она злится на него сейчас? Она не успевала понять свои эмоции, потому что с детства привыкла их подавлять. Категорично и без раздумий.
Тимьяр привык нападать, а Тималия - убегать.
Но ими движет один и тот же страх - страх боли. Такой боли, которая означает отсутствие любви, отсутствие поддержки и понимания.. В этой боли страдания души, не получившей любви, но так жадно искавшей эту любовь. Разница только в том, что маленькая девочка приняла эту боль как норму, как нечто заслуженное, и вместе с этим она приняла позицию жертвы. Тималия привыкла думать, что боль - это именно то, что она заслуживает. Боль и ничего другого. Ни счастья, ни радости - только боль. Ей казалось, что убегать и прятаться - это гарантия того, что тебе не причинят ещё больше боли. Это был её способ выжить в том мире, в котором она росла.
А мальчишка Тимьяр не принял эту боль. Боли было так много, что всю её не смогла бы вместить его раненая душа.. Его бы, наверное, просто разорвало на части. Он не смог принять это тяжёлое давящее чувство, и принял позицию нападающего. Он нападал, чтобы никто не успел причинить ему боль. Это был его способ выжить в его мире.
Но каждый из них, и нападающий и убегающий, совершили одну и ту же ошибку. Они решили, что боль - это нормально, это неотъемлемая часть жизни.
"Жизнь - боль" - одна из любимых фраз Тимьяра.