5.12 Ничего нет без основания (Nihil est sine ratione). Что же положено в основу основания как такового? Что есть фундамент фундамента, предлежание предлежащего? Ответ: бессубъектность, бессубстратность, безпредикативность и бессубстантивность. Но, спросят: разве, так понимаемое основание, не тождественно ничто, а, следовательно, и мышлению, которое беспредпосылочно и стоит на самом себе? Ответ: так и есть, — основание и самообоснование тождественны…
Итак, основание — то, что предлежит, что самодостаточно, что есть твердыня, фундамент, на котором что-то устанавливается, кладётся в основу. Но «на чем основывается положение об основании? В чем само положение об основании имеет свое основание?», — спрашивает Хайдеггер. Ясно, что сущему что-то предпослано. Но что предпослано, кем/чем предпослано и на кокой срок? Есть ли у основания субстрат? Или оно плод рефлексии, т.е. чистое понятие себя? И на самом ли деле оно предельное? А если предельное, то в чём суть этой основы (Grund), первоосновы (Ur-grund) или безосновной бездны (Ab-grund)? Что предпослано всякой определённости, что служит условием для порождения чего-либо на основании чего-либо? Что лежит в основе схватывания/самосхватывания? Что, наконец, служит опорой для бытия-ума-небытия? Если виной всему Творец как «чистое сущее (summum ens)», а основание есть плод его «чистой деятельности (actus purus)», то остаётся лишь порадоваться найденной последней, вечной и универсальной причине существования вещей и идей. Ведь Бог как «причина себя (Ens causa sui)», лучше всего подходит на роль «сущего, являющегося таковым благодаря самому себе (Ens a se)». Разве, как «наиреальнейшая сущность (Ens realissimum)», Создатель не соединяет в-себе «реальную вещь (Ens reale)» и «мыслимую вещь (Ens rationis)»? Соединяет. А, наделив тварь свободой бытия и полагания, разве Вседержитель не стал источником «метафизической сущности (Entia metaphysica)» для всякого сущего, пожелавшего обосновать себя, но не знающего с чего начать? Безусловно, стал.
И в самом деле, прежде чем затевать разговор о первопричине, уясним, что всякое основание есть начало, предшествующее определённости. И начало это тождественно, не содержит идей, форм, и, если и обладает понятием себя, то лишь интуитивно, латентно, потенциально. Оговорюсь: начало не есть диспозиция, предшествующая первомоменту. Начало — вещь, субстанция, идея, которые даны/взяты не как полагание или знание, а как условие опыта, как априори в структуре априори. И в тот момент, когда бытие-ум-небытие мыслят/творят свой синтез в тринокулярном единстве, начало и на самом деле прибывает в-себе доподлинно, а не притворно.
Другими словами, то, что опирается на себя, не нуждается в полагании извне, — будь то другая вещь, субстанция или идея. И, будучи суверенным и в полагании и в знании, это Нéчто/Ничто́ есть основание, на котором всё прочее (привходящее/акциденциальное) устанавливается как на свой фундамент. Поскольку основание полагает себе бытийствовать/ничтожиться самочинно, а не по причине, не зависящей от него, то оно суть мышление, которое не только безосновно, беспричинно, беспредпосылочно, но и знает себя таковым. И поскольку знание — путь вещей, субстанций, идей к-себе, к истокам, которые суть чистый разум, чистый не потому, что не обременён бытием/небытием, выведенными за скобки интеллектуальной, эйдетической и мистической интуициями, а чистый потому, что сам себя схватывает, не прибегая, ни к субстрату, ни к субъекту, ни к предикату, — так вот, поскольку знание есть встречное самодвижение вещей к основанию и основания к вещам, то такое САМООБОСНОВАНИЕ есть перенос (контр-перенос). Мысль — химера, означающая, что негация, ничтожащая бытие, прежде ничтожит себя, в себе и посредством себя. Негация, носящая под сердцем идею самосхватывания и самообоснования, есть абсолютное и предельное основание, т.е. Бог.
Основание есть безначальное начало, которое, однако, не имеет точки отсчёта. Начало дано и взято собой безраздельно и во всей полноте. Начало преодолевает косность, рутину и бессодержательность в процессе самодвижения к истокам, к существенному, к чтойности/за-ничтойности. Начало и основание — одно. На языке психологии основание — любовь, но безумная, безотчётная, стремящаяся повелевать объектом любви — собой. И в то же время основание — послушница, берегущая целость, девство, гимен. На языке биологии основание — риф (нидерл. rif — ребро), остающийся от колоний коралловых полипов, где живой инстинкт застыл в известковом скелете, но всё ещё служит фундаментом для морского разнообразия. Таким образом, говоря об основании, мы имеем в виду диалектику антиномий «движения» и «покоя», «каузации» и «казуации». Основание — причина и флуктуаций (творчество, становление) и энтропии (депопуляция, регресс). Основание само себя фундирует, конституирует, будучи динамикой в-себе, что обеспечивает устойчивое единство постоянства и изменчивости, внутреннего и внешнего, порядка и хаоса, детерминизма и индетерминизма. Основание позволяет бытию бытийствовать, а ничто ничтожиться так, как только им обоим заблагорассудится. Основание — синтез безусловного и опосредованного, но синтез, познавший развал понятием себя на череду моментов, что делает основание объективным законом, который пишут в-себе и для-себя бытие и небытие, пишут, как для сущего, не-сущего, так и для существа существенного чтойности и за-ничтойности. Таким образом, основание — законодатель, судья, пристав и даже подозреваемый, которому предстоит хлебнуть лиха в роли подследственного, подсудимого, осуждённого и того, кто этапирует самого себя.
5.121 Спросят: если основание флуктуирует в-себе, обладает скрытой динамикой, трансцендирует от несущественного к существенному, что утверждает автор, следует ли говорить о времени и пространстве в структуре основания? Но прежде, чем ответить, уясним, что есть пространство и время как таковые.
Маленький трактат о пространстве и времени
Пространство и время нуждаются в имплицировании/эксплицировании, идёт ли речь о субстанциональном аргументе (пространство — вместилище вселенной, время — таймер вселенной); реляционном аргументе, сводящем пространство и время к функции материи, её атрибутиву, в котором обе эти сущности — взаимозависимы; эмерджентном аргументе (EST), следуя которому, формы пространства и времени обусловлены более глубинными структурами, не супервентными к фундаментальным постоянным; бытие-центричном аргументе Парменида, отказывающему пространству и времени в существовании; субъективистскому аргументу Беркли; априоризму Канта; онтологическому аргументу Хайдеггера, в соответствии с которым пространство и время — условия для раскрытия подлинной сущности человека. Изначальная дискретность и открытость пространства и времени взору обуславливает осмысление бытия через структуру человеческого существования (Dasein). Пространство, по Хайдеггеру, — место рождения бытия как осмысленного существования; время (временность) — последовательность актов мышления, в которых и благодаря которым мысль уясняет свой смысл и предназначение.
О континууме, дискретности и разрывах
Но мысль, хоть и рядится в одежды пространства и времени, всегда щеголяет нагишом. Не станем критиковать креационизм, и на вопрос: как и кем порождаются пространство и время, ответим – умом, который творит мир Creatio ex nihilo. При этом следует различать пространство и время физики, описывающей сырец, который не дан себе и не взят собой, и константы ума. И если реальность – континуальна, то мысль – есть разрыв континуума. Интеллигибельное – контур разрыва, кальдера, ткань мира, разошедшаяся по швам. Покров, будучи сорван, обнажил покрой и запустил рефлексию. В прорехах и разрывах образуются складки, когда непрерывность комкается, как лист бумаги, забракованный писателем. Здесь уместно говорить о со-бытии разрыва: ментальном порождении пространства/времени, как априорных условиях опыта. Сквозь трещины и каверны, мысль устремляется к предельному основанию вещей, треснувших по швам, и латает континуальную прореху. Мысль швея, распарывающая/подновляющая ткань бытия. Но мир тринокулярен. В разрыве умничают на свой лад и бытие, и ум/нус, и ничто. Здесь континуальности приходит конец, а обоюдное познание/полагание позволяет членам триумвирата увидеть себя в зеркале постороннего. В этом со-глядатайстве и состоит событие разрыва. Его суть – в рождении пространства/времени на ментальных, а не на физических принципах. Субъективное пространство раздаётся и сужается в точку, равно как субъективное время сворачивает континуум в штрих, что под силу человеку, или ставит существование на паузу, что есть прерогатива Бога. Порождающий время и пространство ум, однако, не принадлежит времени и пространству, мысль вообще не обусловлена ни бытием, ни ничто, ни самой собой. Мысль самочинная, чего не скажешь о вещи. Последняя, как прикорнувшая рабыня, только и ждёт, когда континуум ткнёт в неё стимулом. Но и континуум всего лишь пред-мирье, прото-время и прото-пространство. Собственно временем и пространством его делает разрыв, когда, сообща, обоюдно, в складчину, Бытие-Ум/Нус-Небытие конституируют пространство и время в процессе импликации/экспликации, само-описания, аутодескрипции, In-der-Welt-sein, т.е. в ходе невольного самораскрытия и само обнажения. В вечности нет разрывов и событий. Разрыв прерывает континуальную спячку, заставляя предмирье стать миром, но прежде – предъявить себя себе и взять себя же у себя. В конечном итоге только мысль разминает пространство-время в цепких пальцах, чтобы придать этим универсалиям форму и содержание.
О времени в структуре ментальности
Итак, говоря о времени, важно понять, что темпоральность не сводится лишь к флуктуациям корпускул/волн, что регистрирует независимый прибор. Появление наблюдателя, интерпретирующего опыт со временем, открывает, согласно тринокулярной гносеологии, ракурс для субъективного переживания времени. И такое осмысление моментов локализовано ни в одном лишь наблюдателе, субъекте опыта, но присуще континууму доминант, слов-субъектов, иноагентов, расквартированных в уме. Здесь наблюдатель — ареопаг со-мыслящих мне других Я, чьё бытие нашло в моём сознании субстрат, а мою субъектность/субъективность использует как инструмент в собственных руках. И у каждого деятеля (Лосский), верховодящего мной, своя точка отсчёта, своё время/пространство, превращающие мою личность, мои мировоззрение/мировосприятие, перцепцию/апперцепцию, в конклав, на котором избирают понтифика в период sedes vacans. Выбирают субъекта моей субъектности из доминант, которые, овладев интенциями, пресуппозициями, импликациями, целиком подчинили себе мой мир, моё сознание. Альфа-доминанта, подчинившая себе все акты, взобравшиеся на кончик моего языка/пера, отныне представительствует от моего имени во всех сферах: физических, органических, физиологических, психических, социальных, кросс-культурных, а также в искусственном интеллекте. Таким образом время не есть механическая сумма историй, не количество событий, выложенных на телеологической координатной прямой, а качество и объём, переживаемого сообща опыта познания. Время, если говорить языком геометрии, не прямая, а шар, сфера, тор, фрактал с элементами самоподобия, сингулярности и кривизны. Отсюда время — тринокулярно. Ведь только в триединстве со-бытийствующих/со-ничтожащихся универсалий возможна полнота по Кантору или Что-Ни-Что.
О пространстве в структуре интеллигибельного
Пространство — вместилище идей в том случае, когда вещи даны себе и взяты собой. Не доросшая до само-рефлексии вещь беcхозна, неприкаянна, безосновна, а пространство — полое и ничем не отличается от дурной бесконечности Гегеля. Другими словами, пространство — то, что наделяет явление, предмет, мысль пределом, очерчивающим их онтологический и феноменологический контур. Пространство — условие пребывания форм и идей, но не их местопребывание. Таким образом, пространство конституируется знающей себя вещью, которая задаёт свойства пространства наделять сущее существом существенного. Пространство, чьё конституирование из ничто не вызвано актом мысли, воли, чувственным опытом или полаганием, не дано и не взято, т.е. — фиктивно. Как и время, будучи априорным условием мысли, пространство пребывает в ничто, а то, что дано в опыте, есть вещь-в-себе, вдруг вознамерившаяся подсчитать свои морщины и подбородки в зеркале субъектности.
Пространство сужается/раздаётся в субъекте, как плод его рефлексии, идеации и агапэ. Что же деформирует его, казалось бы, незыблемую твердь? Мысль, чувство, переживание и со-переживание другому, поступок, деятельность, как говорил Г.П.Щедровитский. Субъект не только творит пространство из сырца реальности, но и одухотворяет его плодами — временами, которые дискретны, разнонаправлены, и томятся до поры до времени в ареопаге доминант, т.е. в моём Я — континууме пространств и времён. Таким образом, говоря о времени и пространстве, следует различать: 1) сырец — прото-пространство и прото-время как объективный фактор; 2) чистое (априорное) бытие пространства и времени в уме, как его креативное миро отношение, в котором только и возможно «Creatio ex nihilo». «Здесь и теперь», — концепт, в котором выразилась идея полноты Эпикура: жизни в реальности, а не в мечтах. Речь идёт о точке в пространстве и времени, в которой субъекту дано его бытие/ничтожение не в качестве притворно-сущего, а в качестве действительно-сущего, т.е. без иллюзий и самообмана. Концепт «Здесь и сейчас» Мамардашвили означал — удерживание человеком себя в бытии усилием мысли. Что символизирует момент времени «теперь» в тринокуляризме/триализме?
Во-первых, это идея ума, сознания, ограниченных каузацией/казуацией. С этого осмысления начинается отсчёт физического времени Ньютона/Минковского-Эйнштейна и Эверетта, создателя многомировой интерпретации квантовой механики. Здесь ум ставит опыт и фиксирует результат наблюдения на шкале переменных. Во-вторых, момент «Здесь и теперь» говорит о малом-шестодневе («Гексамероне» (от греч. ἑξάμερον — «шесть дней») человека, со-чувствующего, со-мыслящего и со-действующего Богу в деле Мироустроительства. Здесь уместно говорить об онтологическом времени. Каждый сознаваемый акт мысли, чувства, каждый поступок в ментальной сфере, в социальном бытии, в соборном предстоянии верных, есть теперь-бытие, вот-бытие, сиюбытность.
О природе момента «теперь»
«Настоящее», как мы его понимаем, есть акт осознания умом себя в точке невозврата, такая ауто-дескрипция, когда актуальным, т.е. чистым, избавленным от случайных причин-следствий экзистенциальным бытием человека, становится любое положение стрелки на темпоральной шкале «прошлого-будущего». Отсюда возможно не только путешествие в прошлое и будущее мира, но полноценное бытие/ничтожение в структуре момента, что не сводится лишь к рефлексии, а означает полагание, деятельность, радикально меняющую прошлое/будущее. Здесь инструментом выступает мысле-вжитие, когда сотворение мира из ничего («Creatio ex nihilo») в-себе и вне-себя есть путь моего Я к Абсолюту, к свободе полагания, к предельным основаниям мира и своей личности. Здесь нет места безответственному фантазированию или мысленному эксперименту наблюдателя-резонёра, чьё путешествие в-себя и к бесчисленным мирам Бруно-Эверетта-Лавджоя есть лишь бытие в форме грёзы, фантазма, безумия.
Речь о таком присутствии, когда, расширив границы физической вселенной до предельных оснований, за которыми простёрлось непредставимое-невыразимое, мысле-вжитие изменяет и Космос, и Логос. В момент их пересоздания, а каждый предел служит точкой отсчёта для нового шестоднева, человек обретает божественные прерогативы. Апгрейд порождает тринокулярный субъект, в котором со-глядатайство Бытия-Ума/Нуса-Небытия оборачивается исчерпывающим познанием друг друга. В этом гнозисе, в этой эмпатии и состоит смысл момента «здесь и теперь». В миг, простирающийся между «кануло» и «грядёт», члены триумвирата обретают вожделенную полноту и, как универсалии, истоптавшие не одну дюжину башмаков на пути к себе, обзаводятся обоюдным разумом, волей и энтелехией. Таково положение дел.
Теперь, когда доказано, что время и пространство даны основанию, как априорные условия его инобытия/иноничтожения, продолжим исследовать основание как таковое.
5.1211 Основание заливает под себя фундамент, становясь тем, что оно суть — становящимся само-обоснованием.
5.1212 Но, чтобы стоять на своём, основание, как мышление о себе, в-себе и для-себя, должно проблематизировать, как форму само-становления (затвердевание), так и его содержание (твердь). Но методология само-становления, как само-схватывание само-обоснования в структуре ничто, есть мысль, которая, как притворно-сущее, не может быть помыслена, а, следовательно, не может бытийствовать/ничтожиться как явление и предмет.
Что же есть основа? Что подкладывает себя под вещь или идею? Что предлежит всякому становлению, если, как выясняется, основание — безосновно?
Предположим, что предельное основание, подлежащее, собирающее на себе все виды сказуемого, есть задержка в структуре мысли, оттягивающая либидо, не позволяющая эросу разлиться в полнокровном акте. И эта пауза, чреватая инволюцией, есть то, что мы называем — Rapid.
Таким образом основание — есть эротическое удовольствие от бездействия, которому Бытие-Ум/Нус-Небытие придаются в Тринокуляре. Отсюда лемма: всякое становление, поставленное на паузу, есть вечность, бесконечность, абсолют.
Таким образом, основание есть «становление (Werden)», но в-себе и для-себя, непосредственное опосредование, — то, что обосновывается тем, что подвергает ревизии самостановление. Эта ревизия ревизии, коррелирующая своё «иное» со своим «инобытием», ведёт к «снятию (Aufheben)», отрицанию отрицания, по Гегелю, с последующим «сохранением (Aufbewahren)» того своеобразного, что фундировало, а ныне изгнано как паршивая овца из стада.
Основание — исток всего, что «есть» и прибежище всему, что «сбылось». Неверно считать, что основание — то, что предшествует бытию и небытию. Основание не акциденция и не модальность. Основание ставит себя на трансцендентальную позицию, но не сводится к становлению в-себе, хотя внутренне основание флуктуирует, о чём, однако, нельзя знать.
Если бы основание сводилось к самостановлению, к суверенности, — лучше сказать: только лишь уповало на это самостановление, — я бы взял под козырёк Гегелю, чьё «становление» расщепляется на категории «уничтожение (Vergehen)» и «возникновение (Entstehen)», и которое порождает категорию «наличное бытие (Dasein)». Я же понимаю беспредельную «первооснову (Urgrund)» не как Бытие элеатов, не как Ничто́ Горгия, не как абсолютный Субъект Фихте, Шеллинга или Гегеля, не как Сверхчеловека Ницше, не как Единственного Штирнера, но и не как Бога схоластов, мистиков, исихастов и философов. Так как же следует понимать первооснову? Как – становление, поставленное на паузу. И в этом рапиде, в этом бездействии, длящемся вечно и бесконечно, Бытие-Ум/Нус-Небытие сбрасывают с себя ветхие одежды субстанций, субстратов, субъектов, предикатов, чтобы окинуть своё бытие/ничтожение глазами абсолютного субъекта, того, что Плотин нарёк безличной, неизменной и сверхсущностной реальностью, неизменной трансценденталией, или Единым, а мы назовём - «Что-Ни-Что».
5.1213 Основание и самообоснование — одно. А поскольку мысль и ничто едины, то основание тождественно ничто. То, что поднялось в своём развитии до мысли, то обосновало себя, вернее — ввело себя в само-обосновывающее полагание, т.е. в схватывание себя как именно бытия, небытия, обоюдного.
5.1214 Как закон или подзаконный акт (constituere/regulare), основание полагает сущему бытийствовать, а ничто ничтожится. Основание задаёт меру сущему относительно его бытия, а не-сущему — относительно его небытия. Сущее исчислено (Durchrechnung), но и у не-сущего отрицательное сальдо, т.е. в-себе Ничто́ знает о какой недостаче идёт речь. Обе бухгалтерии (апофатическая/катафатическая) размещены на одном этаже.
5.1215 Основание — инвариантно, т.е. неизменно и независит от динамики сущего/не-сущего, но в-себе оно флуктуирует. И в самом деле, опора сама опирается на твердь. Так основание шунтирует свои сосуды, чтобы тромбы не закупорили кровоток. То, что кажется единым, неизменным, одним, содержит целую армию гастарбайтеров. Но внутренняя кухня основания заперта на замок априори.
5.1216 Нет основоположения, исчерпывающего предикаты основания. Но, если отбросить формальности, то, что мы называем основой, под-основой, предельным основанием идей и вещей, есть: во-первых, проблематическое понятие; во-вторых, теоретический принцип, требующий отбрасывать все подходы, пригодные там, где речь идёт о сущем, уме и не-сущем, взятых порознь. Таким образом, становление, поставленное на паузу, есть бесконечность в точке, и точка, растягиваемая вечно и беспредельно, что есть мышление в-себе или —ТРИНОКУЛЯР.
По сути, мы имеем дело с безосновной бездной (Ab-grund), которая бессодержательна и бессубстратна как сущее, брошенное на разделочный стол мясника без сертификата соответствия, — поди, разберись филейная это часть или антрекот. Здесь и возникают вопросы: что же на самом деле трансцендирует из сущего/не-сущего, что выходит за их границы, чтобы стать существенным сущности? Что удостоверяет предел всякой вещи, за которым субстантивно и каузально она исчезает? Где пролегает водораздел между изоморфным и аморфным? И действительно ли основание — шарманка с раз и навсегда заведённым мотивчиком? Прежде, чем ответить, разъясню фразу: «основание заливает под себя фундамент, становясь тем, что оно суть — становящимся самообоснованием». На первый взгляд выражение абсурдно. И в самом деле, зачем класть фундамент под фундамент? Разве, спросят, основание не фундирует само по себе, как уже неким образом скреплённый цемент? Основание есть сущность и существование в их единстве. Но сущность не становится: она дана как судьба, рок, непреодолимая сила. Сущность есть внутренняя форма вещей, их эйдос, указывающий, что есть вещи, почему и на каком основании они бытийствуют так, а не иначе. Всё так, и не так. Ведь основание — не документация по выпечке хлеба, и не идея, которая виртуальна, обретается в уме пекаря, витает над печью в виде «бабушкиного рецепта», который предписывает сущему вспахать себя, засеять, срезать колосья, обмолотить, замесить на дрожжах тесто и сунуть в печь. Основание не подрумянить до хрустящей корочки и не выложить на стол в виде каравая. Основание — и пашня, и хлеб, и пекарь, и насыщение, — и всё это свёрнуто в-себе, но не предписывает вещам бытийствовать/ничтожиться как геном повелевает жёлудю стать дубом. Основание опосредуется лишь основанием, когда в переносе (контр-переносе) латает собственные дыры и укрепляет фундамент.
5.1217 Основание не вещь, не субстанция, не идея, но — зазор между вещью, субстанцией, идеей. Чем он заполнен? Каузацией/казуацией, детерминизмом/индетерминизмом.
5.122 Чтойность — существенное сущности бытия; за-ничтойность —существенное сущности небытия.
И в самом деле, говоря о со-положенности сущего и не-сущего, мы имеем дело с высшим двуединством «Что-Ни-Что», где первый член [«что»], — то, что Гегель называл «чистым бытием [вообще] (das reine Sein)», — соположен со вторым членом [«ни-что»], взятым без предикатов как «ничто́ (Nichts)», т.е. как созидающее, продуктивное отрицание. В гегелевском «становлении» бытие и небытие взаимопереходят одно в другое через предикатную связку «бытие есть ничто́». Но основание не тождественно себе. Всё устремляется к истокам, но останавливается на полпути. Причина лежит в противоречии между незыблемостью и целостностью (бытие) и становлением (Ничто́). Диалектика их борьбы и единства хорошо изучена. Таким образом, если искать концепт, со всей полнотой отражающий идею основания, которую я приемлю, то это вещь для себя, с той лишь разницей, что я наделяю её умом и инстинктом/волей, которые Кант отнёс бы к аргументам теологии. Отсюда потребность в обосновании всеобща, и если есть что-то, что служит источником себя доподлинно, то это Бог. Всё, что упорствует в бытии и Ничто́, рано или поздно поворачивает глаза зрачками внутрь, что есть рефлексия себя или самообоснование. Но только Творцу под силу обосновать Себя абсолютно. Тварь лишь тупит взор. Но одно дело видеть, другое — увидеть.
5.123 Верно, что нет ничего, кроме «зыбучего песка безнадёги», что безосновность — единственная постоянная и универсальная величина.
Как сапожник живёт без сапог, так и основание — без обоснования. Знание тогда истинно, когда талая вода сущего («продуктивная, производящая сила (natura naturans)», просочившись с поверхности к основанию («пластичной, воспринимающей основе (natura naturata)», цементирует «зыбучий песок безнадёги». Зачем? Чтобы, затвердев и окостенев, основание не затрещало по швам.
Основание — не начало и конец, а безвременье, которое выносится прежде сущего, поставляется перед ещё не зачатой, не выношенной и не изгнанной вещью, как свёрнутое в себе мышление, как мысль, которая не становится persona не по причине бесчувствия или косности, а в силу недоразумения.
Ясно, что имманентное ставится на фундамент. Но что есть фундамент фундамента? Оставим в покое прорехи в границе, отделяющей сущее от сущности, и зададимся вопросом: как вообще возможно фундирование? Ответить на него сложно. Вопрос из той же серии: как трансцендентальное трансцендирует, и какой фундамент основание заливает под себя? Предположу, что основание — тот пеленальный столик, на который трансцендентальные способности кладут трансцендентальный объект, чтобы вещь, проклюнувшаяся из Ничто́, стала трансцендентальным предметом. Основание не конвенция - status quo ante bellum. Основание само нуждается в основоположении, поскольку, будучи проблематическим понятием Канта, стремится преодолеть безосновность в-себе и в процессе самодвижения. Можно сказать, что внутри основания всё клокочет. Трансцендируя, основание опознаёт себя в бытии-уме/нусе-небытии, схватывающих себя обоюдно как своё иное. И тогда говорят: мир тринокулярен по причине со-глядатайства.
5.124 Основание первоначально и безусловно полагает своё собственное бытие.
Полагание (нем. Setzen), имманентное субъекту, проходит две стадии: 1) когда безосновность вещи вначале логически (как чистая видимость, возможность, модальность) полагает себя чистой саморефлексией, мысленным инобытием; 2) когда узрение/уяснение уже реально порождает бытие в том или ином его аспекте. Таким образом, если вначале вещь бытийствует как мысленный предикат, то далее, трансцендируя за пределы понятия, она позволяет вывести себя из Ничто́. Речь идёт о твари, ставшей творцом, об уме, полагающем себе бытие не в одной лишь способности суждения, не в акте лишь, но и в плодах ума. В итоге потенция прорывается посредством вещи в наличное бытия-вот, что ум удостоверяет, и тогда говорят: дело обстоит так-то и так-то.
5.125 Вещь слепа. Но, прозревая, она полагает видимому стать тем, что оно суть — [увиденным], как сетчаткой глаза, так и внутренним оком.
Если по Шеллингу абсолютное есть бесконечное полагание самого себя, по Гегелю полагание есть самоутверждение духа в «существовании», то моё полагание есть со-творение миром себя из собственной безосновности. Здесь ум продуцирует Мiр из сырца недо-бытия/недо-Ничто́.
И пусть бессубстратная универсалия (бытие-ум-небытие) и напоминает мятежный, первоначально не сознающий себя ни субъектом, ни объектом «дух (die lutelligenz)» Шеллинга, его «бесконечную беспредметность», в главном, что касается триединства трёх умов/нусов, расквартированных в бытии, небытии и уме, мой тринокуляр не имеет метафизических корней. Но «что-ни-что» так и останется абстракцией, если не будет пестовать живое противоречие. Без «противоборства (Widerstreit)» множества с изначальным единством, без конфликта и натиска синтез недействителен и случаен, считал Шеллинг.
5.126 Полагание в тринокуляре апеллирует к скрытой субъектности, которая не стала cogito только потому, что зачатие, вынашивание и изгнание трансцендентального Я (включая и Абсолютное) перепоручено регионам, где субъектность расквартирована ни в одном лишь Бытии, но и в Ничто. Из чего следует, что бытие, ум и небытие образуют, пусть и хрупкое, но concordia discors (разногласное согласие).
И в самом деле, основание аккумулирует все предикаты сущего и не-сущего. Всё это его регионы. Вокруг — узилище потенции, подмножество модальных глаголов: «can», «мay», «мust», «should», «shall», «will», — того, что вот-вот проклюнется. Глаголы выталкивают прото-речь на кончик языка/пера. Но о чём пойдёт разговор, и не захлебнётся ли артикуляция от избытка междометий — решать случаю. Таков эскиз онтологии, которую я эксплицирую без обоснования, как чистую интуицию, — то, что неочевидно, но что (с большой долей вероятности) есть положение дел, когда одно онтологическое доказательство Ансельма/Сартра вытекает-порождает-обосновывает — дюжину других.
5.1261 «Триада» (греч. τριάς, род.п. τριάδος) — союз деятелей: бытия, небытия и ума/нуса. Здесь не-сущее не синоним отрицания как такового, а младшая из негаций, следующая за небытием и ничто́. Небытие антоним Бытия.
5.1262 Ничто́ — то, что внутри своей негации имеет ассерцию, своё не́что, которое носит под сердцем как плод неразделённой любви и агапэ.
Эта ассерция — то, что Ничто́ умыкает из сущего, но и возвращает сущему, зачав и выносив в-себе. Таким образом, тринокуляр — то единое, неделимое, вечное и разумное, что прежде числилось за бытием, субстанцией, монадой и абсолютным субъектом. Что же, спросят, отличает тринокуляр от бытия? То, что вне триады бытие суть неразвитое понятие себя, а в живом единстве с не сущим и умом/нусом, в ходе со-мыслия, со-чувствия, со-глядатайства, бытие преодолевает отчуждение, акциденциальность и становится необходимым и объективным, т.е. становится деятелем, который полагает своё бытие и больше не заперт на засовы априори. Бытие в тринокуляре полагает себя истинно-сущим бытием, которое узнаёт, что ум и Ничто́ не противоположности сущего, не своё-иное, а неразличимое единство видового понятия, развалившего себя на череду моментов, чтобы, окунув их в стихию опыта, вернуть в-себя в форме родового понятия. Но если бы тринокуляризм бытия сводился лишь к рефлексии, оно ничем не отличалось бы от мышления Парменида. Поэтому в тринокуляре бытие трансцендирует за пределы себя, своего существенного, своих предельных оснований, чтобы: во-первых, взаимодействовать с интеллигибельным ума/нуса и ничто, суммируя их формы рефлексии; во-вторых, срезать сухие ветви со своего родового древа и уводить с глаз долой (в Ничто) сущее, с достоинством исполнившее свою роль или не оправдавшее надежд. Триединство и предоставляет бытию бытийствовать/ничтожиться и в локусе совокупных умов, и в локусе ничто, что и есть вожделенная полнота. Исполненное, бытие полагает себя тринокулярным субъектом или Богом. Другими словами, в тринокуляре бытие, ум и небытие дорастают до божественных прерогатив. И этого живого синтеза заждалась философия. Обоснованию его и посвящён наш трактат. В живом синтезе бытия-ума-небытия мы видим подлинный «сдвиг проблем (problem-shift)», — так Лакатос называл теоретические трудности в науке.
5.127 Верно, что познание — суть перенос (контр-перенос) существенного в несущественное, внутреннего во внешнее, эссенциального в акциденциальное; такое самодвижение, когда сущее и не-сущее выворачивают себя швами наружу, обнажая покрой под покровом.
Перенос (от англ. transference, нем. Übertragung) — изнанкование изнакнования, когда вещь, повернув глаза зрачками внутрь, уясняет — как она скроена. Совершив контр-перенос, Бытие обретает чтойность, Ничто́ —за-Ничто́йность. Основание, таким образом, есть уяснение прежде недо-уяснённого, т.е. такое самодвижение истины в-себе, когда искомым оказывается не эпистема, а вещь, данная себе и взятая собой.
5.128 Возвращаясь к точке, с которой начался трансфер, вещь и идея оказываются «иными»: они — изнанкованы.
И в самом деле, изнанкование добывает в недрах сущего/не-сущего то, что Хайдеггер называл выспрашиваемым или «смыслом бытия (der Sinn von Sein)». Это выспрашиваемое, извлекаемое на поверхность всякий раз, когда субъект выворачивает вещь «швами наружу», есть маршрут к ноумену сквозь феномен. Извлечение потаёного из-себя, — извлечение, а не одно лишь извлечённое, — и есть существо изнанкования. Изнаноквание и ум — одно.
5.129 Изнанкование избавляет регионы бытия/небытия от статуарности, выпускает смыслы на поверхность и уводит притворно-сущее с глаз долой.
Идеи обитают в Ничто́, куда их умыкает и откуда их извлекает ум. Ничто́ и есть «провал в объяснении» Джозефа Левина, соединяющий ментальную и физическую каузации. И Бытие, и Ничто́, и Ум/Нус (порознь) устремляются в-себя, чтобы вернуться к точке трансфера с опытом само обоснования. Но знание неполно. Нет всей картины. Истина разложена по карманам. Но чьи это карманы? И как извлечь их содержимое? Поиску мешают монокуляры, в которые бытие, ум, небытие смотрят порознь, т.е. незрячими глазами, и сквозь линзы со сколами, которые застит пелена монокуляризма. Чтобы со-глядатайствовать, т.е. мыслить и полгать своё бытие сообща, субъекты, прежде «мыслившие» на свой манер, шлифуют линзы-умения и помещают их в оптический прибор с турелью для трёх окуляров, что и есть тринокулярная оптическая система или объективный мир, каков он есть.
И в самом деле, изнанкование доводит до основания проблематику и прагматику «поверхности», чтобы заветное, откликнувшись, в контр-переносе (англ. transference, нем. Übertragung) выдало потаённое. Мы —знаки, которые, толкуя себя, порождают лес символов, и символы эти, уронив семена в унавоженную почву, восходят и колосятся. Человек засеивает собой бытие, чтобы сущее обнаружило в-себе символическое, — то, что укоренено в основании. Так герменевтика берётся на службу онтологией, а субъектность рекрутируется из Ничто́.
5.1210 Мир поливариантен, полисубстратен, полисубъектен. И то, что выталкивает сущее на пик существования или на кончик языка/пера есть произвол случая, божественного произволения, детерминизма-индетерминизма. Континуум обусловливает доминанта, подчинившая себе 300 констант физики, включая и интеллигибельное, которому, однако, не нашлось места в мире физических постоянных, но которое, как рок, судьба, эмерджентность, вторгается в ход пространства-времени, то сворачивая размерности в точку Гилберта, то распаковывая их до масштаба универсума. При этом интериоризация/экстериоризация, конверсия/инверсия бытия в небытие и небытия в бытие не носят механического характера, не являются результатом непреодолимой силы, рока, судьбы, каузальных и казуальных последствий. Сущее и бытие, равно как и не-сущее и небытие, их динамика, даны себе и схвачены собой, чтобы преодолеть косность алгоритмов и пуститься в непредсказуемое, опасное плавание по непредставимому/невыразимому. Мир – сумма познаний, полаганий, поступков.
И в самом деле, получив стимул от периферии, система субстантивно устремляется внутрь себя, к основанию, чтобы обменявшись «опытом» мутаций, вернуться к точке трансфера.
Изнанковав себя, вещь обрела чтойность в том смысле этого слова, какой вкладывал в него Аристотель («Чтойность [мы утверждаем] относительно того, смысл чего есть определение» (1030а 6). Но обоснование зыбко, недолговечно, дискретно. И призрачное единство вещи и чтойности, которую выспрашивает вещь у своего основания, распадается прежде, чем трубы провозгласят их медовый месяц — всё возвращается на круги своя.
Вводя понятие «изнанкование», я опирался на советскую физиологическую школу. Так П.К.Анохин, критически оценивая теорию условных рефлексов И.П.Павлова, предложил свою архитектуру рефлекторной дуги, введя понятия «акцептора действия», «обратной афферентации» (1935) и «опережающего отражения» (1971). Физиолог утверждал, что каждый рефлекторный акт сопровождается комплексом афферентаций (то, что в кибернетике позднее было названо «обратной связью»). Афферентации различаются по скорости, силе и локализации. Число их бесконечно. Налицо процесс: стимул → реакция → обратная афферентация, в которой периферия держит связь с ЦНС, сообщая об успехах, провалах, и получая поощрение, корректировку или приказ.
5.1211 Философия неизбежно придёт к тому, чтобы придать афферентации универсальный характер, предположив, что не только разумное, живое, но и органическое, физическое обмениваются данными и даже мыслят, полагают своё бытие с одной лишь существенной оговоркой — СВОЕОБРАЗНО.
5.13 Мiр не предзадан, не ригиден, и вырастает из модальностей, коопераций и рокировок субъектов и объектов.
Последовательно, параллельно или невпопад изнанкование задействует: 1) чистое созерцание, когда ум обнажает предельное основание вещей; 2) чистый акт воли, когда вещь «предъявляет» себя уму, но не пассивно, не как предмет обладания, а как «взгляд» на контр взгляд.
5.14 Налицо две субъектности, два вектора само-полагания: к-вещам; из-вещей.
Векторы сталкиваются, когда перенос и контр-перенос встречаются в точке трансфера. Здесь имеет место «тринокулярное событие», которое, будучи моментом «тринокулярной истины», проживается обоюдно бытием, умом и небытием. Речь о трансцендентальном и экзистенциальном опыте, который триада обретает в обоюдном познании и полагании.
5.141 Презумпция переноса (transference), полагающего вещам бытийствовать/ничтожиться так, как определило их основание, и составляет «событие переноса», его «сюжет».
Представим ладонь, юркнувшую в тугую перчатку, чтобы вывернуть её швами наружу. В глаза бросаются стёжки, лоскуты, сшитые тугой нитью, фактура материала (кожа, замша, шёлк, лайка), покрой, скрытый под покровом. Появившись из основания, вещь зарубцовывается в сущем, пока внутреннее, став внешним, вновь не образует поверхность. В стихе Ивана Жданова есть строка: «пчела в себе перелетела». Лучше и не скажешь о переносе.
5.15 Понимание тактильно и обоюдно: я касаюсь — ко мне прикасаются.
5.16 Сложное не упрощают и не усложняют. Крепость «сложного» штурмуют донжонами на колёсах.
И в самом деле, инса́йт (англ. insight), — если уяснение сложного сравнить со штурмом крепости, — требует возведения осадных машин (донжонов на колёсах) такой же высоты, прочности, что и башни противника. Понимание сродни со-мыслию, когда познающий и познаваемое восходят/спускаются по «лестнице Иакова». Со-бытие — такое предельное со-участие в судьбе мысли, когда, сбросив одежду, мы согреваем телом прокажённого и хлебаем сиротские щи из одной миски с нищим... Чтобы понять Сократа, Платона, мало быть сократиком/платоником. Здесь следует — ТОРИТЬ. Ведь если Thumos (also commonly spelled thymos; Greek: θυμός) у Гомера — страсть, желание и смятение, при этом псюхе разлита по всему телу, тюмос находится в груди, а ноос — в диафрагме, то энергию познания следует черпать не в экзальтации чувственности, не в мистическом опыте и не в оскоплении разума. Энергия познания не экстатична, а топонимична. Другими словами, познание — вылазка в непродуманное, непрочувствованное, непрожитое. Философ дан в ландшафте внешнего/внутреннего, он совершает вылазку внутрь вещей, к основанию, куда существенное сверкнуло пятками. К примеру, чтобы понять, зачем Господь разрушил Вавилонскую башню, философ заново возводит зиккурат… Умопостижение — череда экзистенций, а не дефиниций. К примеру, чтобы почувствовать, что же он хотел сказать романом «Анна Каренина», Лев Толстой создал 12-ть его редакций.
5.17 Понимание — вылазка, изгваздывание ума о бытие/Ничто́ и бытия/Ничто́ — об ум.
И в самом деле, только в тринокуляре бытие, Ничто́ и ум/нус выступают в равной степени и объектами и субъектами «опыта».
5.171 Понимание — сумма «линз»: бытия, ума, небытия.
Бытие, Небытие и Ум/Нус стремятся к истине порознь. Но терпят фиаско. И только, сложив монокуляры, достигают исчерпывающего знания.
Линзы не идеальны. Они мутны, покрыты сколами. Их шлифуют. Спиноза шлифовал, что позволило ему создать этику и богословско-политический трактат. Но и линзы, избавленные от аберраций, лгут. За пределами внутренних оптических призм, которые суть «умы» бытия, нуса, небытия, располагается внешняя собирающая линза, телескоп из нескольких релейных линз, - то, что мы называетм мир постороннего, в котором взгляды членов триады суммируются, а картина мира приобретает голографический эффект. И только, сложенные в единую оптическую систему, призмы Бытия, Ничто́ и Ума/Нуса образуют «телескоп» с релейными линзами, т.е. — тринокулярный субъект.
5.172 Если sfumato, расфокусировку, окружающую область резко очерченного изображения, логично сравнить с бессознательным, то рабочую плоскость объектива с фокусным расстоянием, в котором предметы даны резко и чётко, уместно назвать умом, дающим себе отчёт как о существе мира, так и о са |мом себе.
5.18 Знание – двойное порождение: «предмета», понятия вещи, явления, как таковых в акте «схватывания»; самого акта схватывания, чему способствует неопредмеченная «вещь», предлагающая себя, соблазняющая собой ум, взыскующий истины.
Увы, но тринокулярный Мiр нельзя схватить непосредственно даже когда «есть» инструмент схватывания, когда он [сущностен], т.е. когда предмет схватывания и способ схватывания (созерцание) соединены в органичном живом поступке. Познание невозможно в цепи дефиниций. Но тогда как «оно» возможно? Возможно, как опыт изгваздывания бытия-ума-небытия о существенное друг друга. Оно возможно, как агон и агапэ.
5.181 Верно, что вещи мыслят вещами и о вещах, эйдосы — эйдосами и о эйдосах. Таким образом, мышление не есть что-то привнесённое: ино-бытие, своё-иное, посторонний, Бог или падшие духи, но есть тот же субстрат, то же сущее, та же вещь, с той лишь разницей, что [мыслящими] вещь/явление становятся в момент, когда перестают совпадать с собой онтически. Но нетождественной себе вещь становится не в силу рока, случая или энтропии, а по причине онтологического роста. И такое «+бытие» может возникнуть в любом регионе сущего, в самом захудалом медвежьем углу бытия и ничто. А зачинается, вынашивается и изгоняется интеллигибельное в порыве изнанкования, рокировки внешнего и внутреннего, акциденциального и эссенциального, детерминизма и индетерминизма, каузации и казуации. Но, спросят: что же побуждает вещь/явление к изнанкованию, к обнажению покроя за покровом, к выворачиванию себя швами наружу, к путешествию на край ночи, к предельному основанию, — бытия и небытия? Это и предстоит уяснить.
Рассмотрим вторую часть леммы. В первой посылке — мышление эйдосами — сквозит идея агона и агапэ бытия-ума-небытия, а вернее указан чистый идеальный субъект мышления eidolon/eidos, который не сводится к реrsōnа, а есть сонмище богов, образующих мою речевую личность. Ареопаг слов-субъектов (доминант), принятых мной на постой, и фундирует априорные условия бытия моего трансцендентального Я.
Вторую посылку мышление через эйдосы следует понимать темпорально, как субстрат мысли. Но этот субстрат, это тело мысли не следует видеть ни в корпускуле/волне, ни в молекуле, ни в клетке, ни в организме, ни в теле, ни в родовом существе, ни в социуме, ни в искусственном интеллекте. Мысль не супервентна ни к одному из перечисленных субстратов. Самочинной мысль становится в Ничто́ и посредством Ничто́. Собственно, быть мыслью и Ничто́житься — одно. И если верно, что эйдосы мыслят эйдосами (Платон), то верно и то, что Ничто́ мыслит Ничто́, не прибегая ни к субстрату, ни к субъекту, ни к субстанции, ни к каузации/казуации.