— Опять в окно выглядываешь? — строго сказала Валентина, поднимая на дочь взгляд. — Ты думаешь, он тебе вдруг помашет?
Оля молча отвернулась, будто бы занята улицей. За стеклом моросил дождь, по тротуару неспешно шла женщина с пустой коляской, вяло перекатывая её с боку на бок. Ветер срывал с клумбы желтые листья и прижимал их к асфальту. Осень в их посёлке наступала всегда внезапно.
— Мам, — наконец подала голос Оля, — а если он всё-таки позвонит?
— Кто? Этот твой… как его? — Валентина махнула рукой. — Он не позвонит, Оля. Забудь. Такие, как он, не звонят. Они исчезают, как будто их и не было.
— Ты же его даже не знаешь, — тихо возразила дочь.
— Зато я знаю таких. С виду ласковый, слова правильные говорит. А как только увидел, что ты к нему привязалась — испарился. Всё. Ищи ветра в поле.
Оля поёжилась, отвернулась от окна и пошла на кухню. Там пахло тушёной капустой. Мать стояла у плиты, ковыряла вилкой куски колбасы в чугунной сковороде.
— Ты мне лучше скажи, — продолжила Валентина, не поворачиваясь, — на что ты надеялась? Ему сколько? Сорок два? А тебе тридцать шесть. Он разведён, двое детей в другом городе. Ты что, думала, он прямо вот возьмёт и женится на тебе?
— Мы просто встречались… — пробормотала Оля.
— Просто, — передразнила мать. — Вон, Галька твоя, подруга детства, уже внучку нянчит. А ты всё встречаешься.
Оля не стала спорить. В споре с матерью не было смысла. Валентина Степановна считала себя женщиной, которая жизнь прожила и всё знает. Оля же в её глазах оставалась наивной девочкой, вечно витающей в облаках.
— Садись есть, остынет, — велела Валентина и поставила на стол сковороду.
Оля послушно села, но в рот ничего не лезло. Проглотив два кусочка хлеба с капустой, она встала.
— Можно я у Гали переночую?
— А мне-то что? — усмехнулась мать. — Бегаешь к ней, как вторая семья. Может, у неё и муж для тебя найдётся.
Оля ничего не ответила. В прихожей быстро накинула куртку и вышла. У подъезда стоял Галин муж, дожидался кого-то. Увидел Олю, кивнул, но не улыбнулся.
— Привет, Саша.
— Привет, — буркнул он.
Галя открыла дверь, как только Оля подошла.
— Заходи, — махнула рукой. — Мама опять душу вынимала?
— Как всегда.
— Ну ты даёшь, Олка. Я бы давно ушла жить отдельно. Хватит с неё. Она тебя не жалеет.
Оля устало опустилась на диван. В квартире у Гали всегда пахло пирогами, ванилью, чем-то уютным. Даже свет из лампы казался мягче, чем дома.
— Я никуда не пойду, — сказала Оля, — она же одна будет.
— Ну и что? Сама себя довела. Всю жизнь командовала тобой. Ты ей не дочь, а прислуга. Хочешь сказать, она бы не обрадовалась, если бы ты сваливала?
— Галь…
— Нет, ты послушай, — Галя села рядом. — Ты что, правда думаешь, что если останешься с ней, то не будешь одна? Да ты уже одна. Всё, что она тебе каждый день твердит — "Ты всё равно будешь одна", — это она про себя говорит. Это её страх, а не твой.
— Не знаю…
— Знаешь. Просто боишься себе признаться.
Оля замолчала. С улицы доносился лай соседской собаки. В другой комнате раздался детский плач, и Галя встала.
— Я быстро. Сама посиди.
Оля осталась одна. Она сжала в руках край пледа, вспомнила, как они с Павлом гуляли в лесу. Он тогда шутил, дразнил её, называл "северной ласточкой". Пахло соснами и его кожаной курткой. Он казался ей добрым, настоящим.
А потом всё закончилось. Он уехал, как и предупреждал: “У меня дети, я не могу вас к себе взять”. Но Оля тогда думала — он передумает. Не передумал.
Наутро она вернулась домой. Мать сидела в кресле, смотрела телевизор.
— Выспалась, к подружке? — хмыкнула.
— Мам, я хочу съехать.
Валентина выключила звук. Посмотрела внимательно.
— И куда это ты собралась?
— С Галей нашла квартиру. Там однушка сдаётся. Я хочу пожить одна. Подумать.
— А я? — глаза у Валентины сузились.
— Ты справишься.
— Нет, ты скажи… ты хочешь меня одну оставить? Старую, больную?
— Мам, у тебя давление, а не рак. Ты сама за хлебом ходишь, огород тяпаешь и мужа Галькиного обсуждаешь каждый вечер с тёткой Ниной.
— Ты неблагодарная. Всё, что я ради тебя делала… а ты?
— Мам, ты делала это, потому что я твоя дочь. А теперь я выросла.
Валентина заплакала. Настоящими слезами. Она не играла. Слёзы были не про боль, а про страх. Впервые Оля это увидела.
— Уходи, — прошептала мать. — Делай, как знаешь. Я тебе не мешаю.
— Мам…
— И не звони. Посмотрим, кто к тебе в больницу придёт, если, не дай бог, что.
Оля ушла через два дня. Галя помогла перевезти вещи. Квартира была старая, с облезлыми обоями и скрипучим полом, но в ней было тихо. Утром свет пробивался через жёлтые занавески, и на кухне было непривычно уютно.
Она купила себе занавески, посуду, тостер. Устроилась в местную школу, стала преподавать литературу. Сначала было одиноко. Потом — спокойно. Потом — свободно.
Мать не звонила. И Оля не звонила. Но через месяц Валентина появилась на пороге.
— У нас сосед умер. Инсульт, — сказала без приветствия. — Ты бы пришла помочь. Там люди были, и всё как-то не по себе.
— Привет, мам. Проходи.
Валентина зашла, осмотрелась.
— Чисто у тебя. Прям как у людей.
— Я стараюсь.
— Холодильник пустой. Живёшь на сухарях?
— Холодильник — не показатель счастья, мам.
Они молчали.
— Я пирог испекла. Принесла тебе.
— Спасибо.
— Только ты не думай, — быстро добавила мать, — я не ради тебя. Просто жалко, что еда пропадает.
— Конечно.
— Ну ладно, — Валентина надела куртку, — ты заходи как-нибудь.
— Хорошо, мам.
После этого они начали общаться. Осторожно, через паузы. Оля поняла, что мама стареет. Что её сила — это маска. Что она пугается, как девочка, если телефон не заряжается или кошка пропала.
Мама всё ещё ворчала. Но теперь ворчала в гостях. Или звонила по вечерам:
— Ты одна опять?
— Нет, мам. Я с собой.
Валентина не понимала этой фразы, но не спорила.
Оля больше не ждала звонка от Павла. Она смотрела на себя в зеркало и видела женщину, у которой есть дом. Пусть маленький, но свой. В нём пахло ванилью. И капустой. Иногда мама приносила пироги. Иногда просто сидела рядом.
И когда та в очередной раз сказала: "Ты всё равно будешь одна", Оля улыбнулась.
— Может быть, мам. Но теперь я этого не боюсь.