– Так что, Галь, ты как – подавать будешь или по-хорошему разойдёмся?
Галина стояла у плиты, помешивая щи, и делала вид, что не слышит. Запах капусты с лавровым листом заполнял кухню, окно было чуть приоткрыто, на подоконнике остывал пирог с творогом. Всё, как раньше. Только не раньше.
– Я серьёзно, – сказал Виктор, входя в кухню. – Мы же взрослые люди. Надо всё решить. Дом, дача, машина, гараж. Делить будем по справедливости, но без тебя.
Галина посмотрела на него. Он был такой же, как и всегда – чистая рубашка, выглаженные брюки, короткая стрижка. Только в глазах что-то новое появилось. Холод. Отчуждение. Не гнев и не обида – просто равнодушие.
– Без меня? – переспросила она спокойно. – Это как?
– Ну… я к тому, что мы договоримся. Мирно. Ты ведь не из тех, кто в суд пойдёт?
Она вытерла руки о полотенце, села за стол и долго молчала. Виктор стоял, не двигаясь, будто чего-то ждал.
– Я всё понимаю, – наконец сказала она. – Я чувствовала давно. Только не думала, что ты так…
– А как? – вскинулся он. – Нормально всё. Жили – жили. Надоело. У всех так бывает.
– У всех?
– Ну не у всех, но у многих. Ты сама видишь – мы ж чужие стали. Спим в разных комнатах, ужин молча, выходные – ты на даче, я в гараже.
– Ты в гараже не бываешь с зимы.
– Ну и что? Это пример. Я тебе о чём говорю – не тянет уже. Надо жить, а не тащить.
Галина встала, подошла к окну, открыла пошире. С улицы потянуло свежестью. Август заканчивался, листья на берёзах уже слегка желтели.
– И что ты предлагаешь? – тихо спросила она.
– Квартиру тебе оставлю. Дачу – мне. Машина – моя. Всё честно.
– А что не честно?
– Не начинай. Я же сказал – по справедливости.
– Но без меня, – повторила она и повернулась к нему. – А за счёт кого, Витя, эта справедливость строится? Квартиру кто получил, помнишь? Твой дядя дал направление, но по молодожёнам. Без меня бы не дали. А в ремонт кто вкладывался? Кто в очереди за обоями стоял? Кто кухню тёще вымолил за мешок сахара?
Виктор нахмурился.
– Ты сейчас это к чему?
– К тому, что не ты один всё наживал. Я не на печи сидела. Я на двух работах работала, когда ты после операции месяц на больничном был.
– Галя, ну что ты вспоминаешь… Время прошло. Мы же не дети, по памяти копаться…
– А ты не копаешься? Ты сейчас всё делить собрался, только без меня. И как по справедливости – это ты один решил?
Он сжал губы и сел. Молчал. Потом достал сигареты, щёлкнул зажигалкой.
– У нас взрослые дети. Я с ними поговорю. Объясню.
– Объясни. Только начни с того, как ты им скажешь, что у тебя другая. Что ты за её спиной «по справедливости» решил.
Виктор опустил голову, оглянулся на дверь.
– Не надо на людях, Галя.
– А ты думал, всё шёпотом обойдётся? Мы сорок лет вместе. У нас свадьба золотая через два года. Я на всех собраниях тебя выгораживала, когда ты в запой уходил. Я в аптеку бегала, когда у тебя давление скакало. Я тебе мясо резала, когда рука не поднималась после травмы. А ты мне сейчас – без тебя.
Он резко встал, пододвинул стул.
– Не хочешь по-хорошему – будет по-другому. Увижу адвоката – тогда не обижайся.
– А ты сходи. Только сначала детям скажи.
– Мама, папа, вы с ума сошли? – Ирина смотрела на родителей и не верила. – Вы же только в июле вместе на даче клубнику садили.
– Это она садила, – буркнул Виктор. – Я только теплицу чинил.
– И что? – не унималась дочь. – Ты сейчас серьёзно говоришь, что уходишь?
– Да.
– А это твоя новая – она кто? Сколько ей?
– Это не важно.
– Скажи. Мне интересно. Тридцать? Сорок?
Виктор промолчал. Галина смотрела в пол. Она знала: сейчас не мешать. Пусть поговорят.
– А зачем ты с ней, пап?
– Хорошо с ней. Весело. Легко.
– А с мамой плохо?
– Тяжело.
– А ты думаешь, с ней всегда будет легко?
– Не твоё дело, Ира.
– Моё. Ты мою мать выгоняешь из жизни. Справедливо. Только без неё. А мама тебе кто была? Подруга? Жена? Тряпка? Или нянька?
– Хватит, Ира. Я не хочу скандала. Я решил. Всё.
Сын, Саша, только молча кивнул, а потом сказал:
– Раз так – значит, разошлись. Но маме ни копейки не жалко. Я свою машину продам – ей помогу. У неё, в отличие от некоторых, совесть есть.
– Ты что, сын?
– А что? Ты нас спросил, когда на сторону пошёл? Нет. А теперь – делить. Всё честно. Без неё. А почему не без тебя, отец?
– Потому что…
– Потому что ты решил.
Виктор ушёл. Жил у своей Нинель, имя которой у Галины язык не поворачивался выговорить без иронии. В гости не звал. Не представлял. С детьми общался по телефону, редко, сухо.
Соседи спрашивали:
– А что муж-то, Галь? Заболел?
Она отвечала, что в санаторий поехал. Потом — что у брата помогает. Потом махнула рукой и стала говорить правду.
– Ушёл. Молодость вспоминает.
– Так ты ж у него – молодость.
– А теперь нет. Теперь у него новая молодость.
Сначала было тяжело. Всё валилось из рук. Пироги не поднимались. Щи получались пересоленными. А потом стало легче. Привыкла. Убрала из шкафа его вещи. Перестирала всё. Передала Саше. Машину продала. Деньги положила в банк. Поехала с Ириной и внуками на море – впервые за двадцать пять лет.
Однажды, ближе к ноябрю, он пришёл.
– Ну как ты?
– Хорошо.
– Смотрю, похорошела даже.
– Спасибо.
– Я тут подумал…
– Поздно.
– Да я не об этом. Я про дачу. Ты ж любила там…
– Любила. Теперь не люблю. Всё, что было, сгорело. Хочешь – забирай.
Он не ожидал. Сел за стол, взял чашку.
– А кофе есть?
– Нет.
– А сварить?
– Не хочется.
Он встал, подошёл к окну. Те же берёзы. Те же листья. Только взгляд чужой.
– Мы же столько лет… Галя, ну может, я дурак… Просто мне казалось…
– Что всё тебе? Дом – твой. Машина – твоя. Дача – твоя. А я – за бортом. Без меня. По справедливости.
Он замолчал.
– Дурак я. Правда. Но ты же меня знаешь…
– Знала. Того, кем ты был. А кем ты стал – уже не знаю.
– Прости.
– Не могу. Пока не могу.
Он ушёл. Седой, ссутулившийся, в тонком пальто. Она закрыла дверь и прислонилась к косяку. Потом взяла телефон и набрала дочь.
– Ир, ну что, вы когда приедете? Я пирог поставила, как твой Серёжка любит – с яблоком и корицей.
– Мам, мы уже выезжаем. Только Сашку подберем.
– Хорошо. Я вас жду.
Она открыла окно. На улице уже пахло зимой.