Обычно поездки на поезде проходят тихо, спокойно и предсказуемо. Но бывают исключения — редкие, странные, а иногда и по-настоящему шокирующие. Сегодня расскажу о случае, который произошёл со мной и, думаю, надолго запомнится.
Ночной переезд, который пошёл не по плану
По работе мне часто приходится колесить между городами, в основном — на небольшие расстояния, 3–4 часа пути. Но в этот раз дорога выпадала на всю ночь: вечером отправление, утром — прибытие. Я взял свою обычную спортивную сумку, ту самую, что всегда со мной в командировках.
Вагон оказался отличным: чистое купе, рабочий кондиционер, приветливая проводница. Моими соседями стали пожилой мужчина лет семидесяти и женщина примерно того же возраста. Он — высокий, сухощавый, в костюме, с кожаной папкой, словно бывший сотрудник органов. Она — его случайная попутчица, ехала к дочери.
Познакомились, обменялись парой фраз, после чего все начали готовиться ко сну. Моя сумка стояла под столом, ближе к его полке.
Ночной шорох
Проснулся я от странного шуршания. Приглядевшись, понял: мужчина сидит, наклонившись к моей сумке, и методично перебирает вещи — рубашку, зарядки, бутылку воды.
— Вы что делаете?! — сорвалось с меня.
Он медленно обернулся, будто ничего необычного не происходит:
— Проверяю, нет ли у тебя опасных предметов.
Я опешил:
— С какой стати вы лезете в мои личные вещи?
— Молодой человек, сейчас надо быть осторожным. Ты странно смотрел при посадке. Я решил убедиться, что мы с дамой в безопасности.
Он говорил абсолютно серьёзно, без тени смущения.
Проснулась и женщина:
— Мужчины, вы с ума сошли? Это же чужая сумка!
— Вы не понимаете, — отрезал он. — При Союзе все следили друг за другом — и было спокойно.
Без сна до утра
Я молча убрал сумку на верхнюю полку и застегнул все отделения. Но уснуть уже не смог. Утром, за полчаса до прибытия, он протянул мне свёрток:
— Держи конфеты. Не обижайся, я ведь по-доброму.
Внутри оказались четыре «Барбариски» в смятой бумаге с затхлым запахом. Я выбросил их в первую урну — не из злости, а от отвращения к самому жесту.
И до сих пор помню его взгляд — уверенный, холодный, без малейшего намёка на вину. В его мире он, возможно, действительно считал себя правым.