В мире регенеративного земледелия есть имена, которые звучат как пароль. Николь Мастерс — одно из них. Агроэколог, системный мыслитель, автор книги «Ради любви к почве» и основатель компании Integrity Soils. Сегодня мы погрузимся в мир, который обычно скрыт от наших глаз, но определяет всё — от вкуса вашего яблока до вашего иммунитета. Мы проследим за ходом мысли новозеландского агроэколога с мировым именем, Николь Мастерс, которая курирует проекты на площади более 11 миллионов гектаров. Николь не теоретик из кабинета, а практик, чей опыт охватывает целые континенты. Её выступление — это не сухой академический доклад, а страстный, предельно откровенный монолог, наполненный личной болью, научными прозрениями и несгибаемой верой в то, что мы стоим на пороге великих перемен. Николь Мастерс: Меня зовут Николь Мастерс. Я агроэколог, системный мыслитель и автор книги «Ради любви к почве». Если у вас ещё нет экземпляра, обязательно его раздобудьте. Она, кстати, доступна и в аудиоформате на
В мире регенеративного земледелия есть имена, которые звучат как пароль. Николь Мастерс — одно из них. Агроэколог, системный мыслитель, автор книги «Ради любви к почве» и основатель компании Integrity Soils.
Сегодня мы погрузимся в мир, который обычно скрыт от наших глаз, но определяет всё — от вкуса вашего яблока до вашего иммунитета. Мы проследим за ходом мысли новозеландского агроэколога с мировым именем, Николь Мастерс, которая курирует проекты на площади более 11 миллионов гектаров.
Начинаем!
Николь не теоретик из кабинета, а практик, чей опыт охватывает целые континенты. Её выступление — это не сухой академический доклад, а страстный, предельно откровенный монолог, наполненный личной болью, научными прозрениями и несгибаемой верой в то, что мы стоим на пороге великих перемен.
Николь Мастерс:
Меня зовут Николь Мастерс.
Я агроэколог, системный мыслитель и автор книги «Ради любви к почве». Если у вас ещё нет экземпляра, обязательно его раздобудьте. Она, кстати, доступна и в аудиоформате на Audible. Вместе со своей компанией Integrity Soils и моей верной спутницей Меган — где бы она ни была... а, она американка, они всегда выделяются. Да, она вон там, стоит позади.
Так вот, до Пандемии мы напрямую консультировали и вели хозяйства на площади около 708 тысяч гектаров в Северной Америке и Австралазии. COVID всё изменил, и это оказалось к лучшему. Теперь мы работаем с целыми организациями, помогая им выстроить подлинную, прозрачную систему регенерации. Сегодня под нашей опекой находится 11,7 миллиона гектаров. Так что, если кто-то скажет вам, что ничего не происходит, — знайте: мы в некоторых регионах уже достигли переломного момента.
Пора воодушевляться!
Меня попросили провести продвинутый курс. Так что держитесь за шляпы, вот что я вам скажу. Но мне хочется, чтобы наше общение было живым. Пожалуйста, не стесняйтесь задавать вопросы. Если вы вдруг подумаете: «Я понятия не имею, о чём говорит эта новозеландка, пусть переведёт на нормальный язык», — просто скажите. Я это могу.
Не бывает глупых вопросов. Единственная настоящая глупость — это сидеть и бормотать себе под нос «какая чушь», а потом уйти и жаловаться кому-то другому. Вот это глупо. Так что спрашивайте прямо здесь и сейчас. Пожалуйста!
Мы работаем практически со всеми отраслями. И знаете, что самое интересное? Куда бы мы ни приехали, мы слышим одно и то же: «Ну, для молочников это, конечно, возможно…» или «Это легко для тех, кто разводит бизонов…» или «О, растениеводам проще простого…». А однажды мне сказали: «В Западной Австралии это легко». Вы съездите в Западную Австралию! Посмотрим, сколько вы там протянете. Уверяю, недолго. Жуткое место.
Кстати, совсем недавно кто-то сказал Меган: «Конечно, у вас привес по 900 граммов в день. У вас в Монтане это проще». Проще? Мы живём в районе, где за весь год выпадает всего 25–35 сантиметров осадков, а в конце марта на нас может за раз обрушиться 68 сантиметров снега. Это экстремальные условия для жизни. Мы расположены по пути в Йеллоустонский национальный парк, и, поверьте, наша жизнь не имеет ничего общего с тем, что показывают в популярном сериале «Йеллоустоун». Там — голливудская драма, а у нас же — реальная борьба с климатом.
Я часто вижу, как люди думают, что наши методы не подходят для их условий. Но я хочу, чтобы вы задали себе другой вопрос: «А как это может сработать у меня?» Как нам решить эти проблемы здесь, в Великобритании? Я ведь не местная. Вы знаете свой контекст несравненно лучше меня. Вы лучшие фермеры, чем я, потому что вы лучше всех понимаете свою землю. Так что смотрите на всё это через призму своего опыта.
Мы собираемся глубоко погрузиться в мир микробов.
Но для начала я хочу представить вам нашу школу агроэкологического коучинга CREATE. Полагаю, она единственная в своём роде в мире. Следующий набор стартует в сентябре в Олторпе. Курс длится 38 недель. Если вас интересует коучинг, преподавание или фасилитация в сфере регенеративного сельского хозяйства — эта программа для вас. Мы рассчитываем на серьёзную спонсорскую поддержку, потому что обучение недешёвое. У вас будет личный коуч на все 38 недель. Это невероятный опыт погружения в этот мир. Так что загляните на сайт Integrity Soils и посмотрите курс CREATE.
Николь мгновенно ломает барьер между собой и аудиторией, призывая к диалогу и честности. Она подчёркивает универсальность принципов, о которых говорит, и одновременно настаивает на важности локального контекста. Её работа на огромных территориях доказывает, что регенеративный подход — это не нишевая история для энтузиастов, а масштабируемая реальность. Она просит нас не отвергать информацию, а адаптировать её, задавая главный вопрос: «Как мне это применить?».
От Хиросимы до ПФАС: личная история, которая объясняет всё
Чтобы понять, почему Николь так страстно говорит о микробах и химических сигналах, нужно услышать её личную историю. Она не просто делится фактами из своей биографии — она прокладывает прямую линию от глобальных трагедий XX века к здоровью своей семьи, показывая, что все мы — часть одного большого Химического Эксперимента.
Николь Мастерс:
Позвольте, я немного расскажу о себе, ведь моя история — это ключ ко всему.
Вот фотография с моей свадьбы. Это мама, папа, мой старший брат Джереми и младший — Майк. Генетически, думаю, сомнений нет, что это мои родители. У меня мамина улыбка и папины волосы. Спасибо, пап, за это я очень благодарна.
Но, как видите, мой младший брат выглядит иначе. У него синдром Дауна.
Моё поколение — первое, которому суждено прожить меньше, чем прожили наши родители. Я хочу, чтобы вы на мгновение осознали этот факт. У моего старшего брата анкилозирующий спондилит — по сути, позвоночник каменеет, срастаясь вокруг центральной нервной системы. Я не могу об этом говорить… не буду.
У меня самой неходжкинская лимфома. Такое чувство, будто у меня аллергия на саму себя. Я не могу есть пшеницу, молочные продукты, пить вино… практически всё, что производят мои клиенты, мне, увы, нельзя есть.
Мне приходится пить овсяное молоко. Овсяное молоко, ради всего святого!Вы представляете, до чего я докатилась? Ладно. Зато я могу есть мясо. К счастью, мы можем есть мясо. У моего брата, кстати, тоже была неходжкинская лимфома. При этом оба моих родителя невероятно здоровы. В истории нашей семьи — у родителей, бабушек и дедушек — нет ни рака, ни каких-либо наследственных заболеваний.
Вы спросите: зачем я всё это вам рассказываю?
Потому что об этом нужно говорить. И потому что это напрямую связано с темой нашего разговора — с микробными коммуникациями.
Моему деду по отцовской линии было 18 лет, когда сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Он не мог служить, поэтому отправился туда помогать разбирать завалы. Он работал в той самой зоне, видел тени, выжженные на стенах, и видел весь ужас Второй мировой войны. Другой мой дед тоже был военным. Он летал на самолёте DC-3 и распылял с воздуха суперфосфат. А что в те давние годы добавляли в суперфосфат? Кто-нибудь знает? ДДТ. Блестяще. И мой дед, невероятно чуткий и умный человек, до сих пор переживает, что стал соучастником одной из самых тёмных страниц в истории Новой Зеландии, щедро посыпав нашу землю ДДТ.
А вот и я. Очень милая, правда? Хотя говорят, я была довольно несносным ребёнком. Я выросла не на ферме, я была «военным отродьем», так что до 28 лет я нигде не жила дольше двух лет. Путешествовала по миру, жила в самых разных местах.
Вот это фото всё объяснит. Здесь был наш дом… нет, это не дом. Это заправочная станция авиационным топливом. Авиабаза Уануапаи в Новой Зеландии. Мы вдыхали этот запах каждый день. Я и сегодня, чувствуя запах авиакеросина, испытываю ностальгию. «О, как прекрасно!»
Именно там, на этой базе, был наш семейный дом. Именно там мама забеременела моим младшим братом. В тот год на нашей улице родилось четверо детей с синдромом Дауна — у матерей, которым было едва за двадцать. И врач сказал, что это — нормально. Просто нормально.
Мы каждый день играли в сточных канавах. Это было моё любимое занятие — делать лодочки из коры и пускать их по течению. И только теперь мы знаем, что вода в этих канавах была отравлена ПФОС и ПФАС (Перфторорганические соединения) — так называемыми «вечными химикатами». Сегодня это самое загрязнённое место в Новой Зеландии. Территория огорожена, туда даже нельзя подойти и посмотреть. И мы видим, как эти вещества обнаруживают по всему миру. Мы плавали в химическом супе. И в этом нет ничего смешного.
Этот рассказ — не просто фон. Это ключ к пониманию всего остального. Николь связывает невидимые угрозы — радиацию, ДДТ, ПФАС — с видимыми последствиями в её собственной семье. Она показывает, что «нормальность», о которой говорил врач, на самом деле была трагедией, вызванной отравленной средой. Её личный опыт — это микрокосм того, что происходит с человечеством в целом. Мы живём в иллюзии безопасности, не осознавая, что окружающая среда постоянно пишет и переписывает программу нашего здоровья.
Не гены, но окружение: как эпигенетика управляет жизнью
От личной истории Николь переходит к научному механизму, который объясняет всё, — к эпигенетике. Эта концепция переворачивает наши представления о предопределённости. Наши гены — не приговор, а скорее чертёж. Но то, каким будет построенное по нему здание — крепким и здоровым или хрупким и больным, — решает среда.
Николь Мастерс:
Я хочу поговорить о разнице между генетикой и эпигенетикой.
С ДНК, нашей генетикой, мы все знакомы. Если ты утёнок, то ты не цыплёнок. Как ни старайся, цыплёнком тебе не стать. Ты будешь похож на маму и папу. Это твоя генетика.
В начале 60-х, когда учёные исследовали ДНК, они брали X- или Y-хромосому, разбирали её, снимали белковую оболочку и… отбрасывали её в сторону.
Кардинальная ошибка. Они пытались понять, как устроены люди, но отложили в сторону самое интересное — белок. Именно эта белковая оболочка раскрывается, чтобы скопировать ДНК. Так что наша ДНК — это буквально чертёж. Чертёж, который гласит: «Я человек, и я похож на своих родителей». У вас одна и та же ДНК в волосах, ногтях или клетках кожи. Так что, если вы решите прикончить свою тёщу, мы вас всё равно найдём.
Но как получается, что при одной и той же ДНК, одном и том же чертеже, результат бывает разным? Представьте, что механик был пьян в ту ночь, когда собирал автомобиль. Он смотрит и думает: «У меня был чертёж, но что-то пошло не так». Так что же идёт не так, когда гены начинают себя проявлять, или, как говорят учёные, экспрессироваться?
Это извечный спор о Природе и Воспитании…
Всё больше исследований доказывают, что решает именно «воспитание», то есть среда. Мы можем взять одни и те же клетки-предшественники, поместить их в разные чашки Петри, и в зависимости от окружения они превратятся либо в костную ткань, либо в жировую, либо в мышечную. Среда — вот главный фактор, который решает, какой ген включится, а какой — выключится.
Возможно, вы читали об этом исследовании — оно отлично показывает, до чего изобретательны бывают люди.
Учёные взяли бедных мышек, дали им понюхать очень сильный аромат цветущей сакуры, а затем ударили их не смертельным, но ощутимым разрядом тока. Очень мило. Каждый раз, когда мыши чувствовали этот запах, их било током. Другую половину мышей не трогали. И что же выяснилось? На протяжении двух последующих поколений, когда потомки этих самцов (полученные через ЭКО) чувствовали запах сакуры, они дрожали от страха. Травма буквально передалась через память ДНК. И самое интересное: учёные смогли изменить эту реакцию с помощью питания.
А мы, люди, получаем достаточно питательных веществ из еды? Нет.
Стресс, питание и токсины во время внутриутробного развития — всё это влияет на то, как проявят себя гены. Буду я устойчивым к трудностям или нет?
Вспомните исследования последствий голода. Очевидно, что такие эксперименты нельзя ставить на людях намеренно, поэтому учёные изучали то, что происходило во время Первой и Второй мировых войн, когда целые народы голодали и подвергались насилию. У последующих поколений чаще наблюдалось ожирение, проблемы с психическим здоровьем, а продолжительность их жизни с каждым разом сокращалась. Хронические заболевания, такие как ревматоидный артрит, — это и есть сбой в работе генов. Если вы пережили насилие в детстве, у вас повышается риск алкоголизма, зависимостей, болезней. Травма передаётся дальше. И не потому, что вы привыкли к алкоголю, а потому, что ваша способность справляться со стрессом, ваша внутренняя устойчивость, сужается. Ваш эпигеном — механизм экспрессии генов — больше не может адекватно реагировать на вызовы.
Но мы можем изменять нашу эпигенетику. Мы можем делать это с помощью любви, нежных прикосновений в раннем детстве. Так можно буквально повлиять на то, как гены будут проявлять себя в будущем, повысить устойчивость к стрессу и тревоге, укрепить здоровье.
Вы — то, что вы усваиваете, а не то, что вы едите.
Можем ли мы вернуть питательные вещества в пищу? Найти способы включать и выключать гены? Размышляя об этом и глядя на свою семью, я поняла: синдром Дауна у моего брата — это результат изменения экспрессии генов под воздействием химикатов. Мы меняем свой эпигеном. Не думайте, что если у вас в геноме есть какой-то ген, то это приговор. Генетический тест может что-то показать, но это не значит, что ген обязательно себя проявит.
У меня, например, есть ген MTHFR — врачи называют его «мазафака-ген». Вы это не записываете, правда? Хорошо.
Наличие этого гена не означает, что он обязательно проявится, но у меня он проявился — из-за раннего контакта с химикатами.
Когда мне было 15, я отравилась паракватом. Провела два дня в больнице. У меня произошло слияние шейных позвонков С1 и С2. Головные боли были почти каждый день, мигрени — пару раз в месяц. Паракват — это гербицид, который проникает через гематоэнцефалический барьер прямо в позвоночник. И он оттуда не выходит. В странах третьего мира это одна из главных причин самоубийств, потому что противоядия не существует.
Если вы когда-либо применяли паракват, распыляли его, вдыхали его запах — он в вашем теле. Я потратила ещё 15 лет, бегая по врачам, пытаясь понять, почему мне так плохо. Почему так трудно вставать по утрам, почему в голове туман? Наконец, я нашла специалиста, который поставил диагноз. Мне делали процедуры в гипербарической камере, ставили капельницы с витамином С, я принимала гомеопатию… И 10 дней из моего носа выходила какая-то серая дрянь с отвратительным запахом параквата.
Вы, ребята, тоже напичканы им под завязку.
Это значит, что у моего сына, который родился уже после всего этого, другая эпигенетическая программа. У него СДВГ. Он из тех детей, что посланы, чтобы испытать меня на прочность. Но он гений. Благодаря правильному питанию и исключению аллергенов, нам удалось не дать его генам «сбиться с курса». Сейчас его рост — 190 сантиметров, и он невероятно здоров. Мы добились этого, просто убедившись, что он получает всё необходимое.
Мы можем всё это исцелить. Это не смертный приговор. Мой брат справляется со своим анкилозирующим спондилитом с помощью диеты. Он заметил, что обострение вызывает мальтодекстрин — пищевая добавка. Каждую пятницу он едва мог ходить и не понимал почему. Оказалось, каждый четверг он тайком от своей жены-веганки ел курицу-гриль. Проследив за собой, он понял, что боль появляется именно по пятницам, и вышел на мальтодекстрин. Он содержится почти во всех обработанных продуктах. Нам нужно прекратить есть эту еду! Вы всё это знаете, поэтому вы здесь. Вопрос в том, как нам снова получить настоящую, цельную, питательную пищу?
Если хотите перепрограммировать свою ДНК, сфотографируйте этот слайд. Это принципы программы Whole30, там очень простые вещи. Исключите свои аллергены — пожалуйста, сдайте анализ крови на IgG и IgA. Я жалею, что не сделала этого раньше. Он показывает и острые, и хронические реакции. Я сдавала его, чтобы доказать мужу и сыну, что их несносное поведение — результат их аллергии. В итоге они оказались в «зелёной зоне», а у меня почти всё было в «красной». Полное разочарование.
Пейте чистую воду — та, что течет из-под крана, не чистая. Подумайте, как получать фильтрованную воду, не покупая постоянно пластиковые бутылки.
Существуют инфракрасная терапия, контрастный душ, баня… Посмотрите, что делали наши предки, чтобы восстанавливать свою ДНК. У кельтов, у коренных народов были свои ритуалы. Мои друзья из племени Лакота рассказывают, как в парной к ним возвращается родовая память. Они не утратили мудрость работы с землёй. Эту память можно высвободить через обряды инициации для молодёжи. Где наши моменты инициации, которые перепрограммируют ДНК, чтобы мы не передавали травму дальше?
Я постоянно принимаю фульвовую кислоту. Когда путешествуешь, химикаты повсюду: в воде, в еде. Даже на органических продуктах, увы, они есть, если хозяйство не ведётся по-настоящему регенеративно. Нам нужна биология на листьях и в почве, чтобы расщеплять химикаты из дождя и поливной воды. Поэтому нужно принимать что-то вроде фульвовой кислоты, чтобы связывать и выводить всю эту грязь. У более чем 90% американцев в моче находят глифосат. Я сдала тест — у меня ноль. В моём теле нет глифосата, потому что я принимаю сорбенты.
Я не диетолог, можете меня не слушать, ваше право.
Николь наглядно демонстрирует, что эпигенетика — наша повседневная реальность. История с отравлением паракватом и его выводом из организма спустя 15 лет — шокирующее, но убедительное доказательство того, как окружающая среда буквально проникает в нас и нас меняет. Но важнее всего её вывод: мы не беспомощны. Через питание, детоксикацию, изменение образа жизни и даже через любовь и заботу мы можем стать активными архитекторами своего здоровья, «перепрограммируя» экспрессию собственных генов.
Эпигенетика растений: почва как программатор
Теперь Николь переносит те же принципы на мир растений. Если наше тело так чутко реагирует на окружающую среду, то что говорить о растениях, которые буквально корнями в неё вросли? Оказывается, почва — это не просто субстрат, а мощнейший программатор, который решает, будет ли растение сильным и здоровым или слабым и больным.
Николь Мастерс:
Вы спросите: «Какое отношение всё это имеет к почве?» Как всё это влияет на экспрессию генов в растениях? Самое прямое.
Разные типы почв, климат, количество органического вещества — всё это меняет экспрессию генов. Включится ли ген, который позволит справиться с жарой, засухой, влажностью, холодом? Эти черты наследуются.
И сегодня селекционеры задаются вопросом: как подготовить растения к миру неопределённости? Как помочь им справляться с экстремальными условиями? Это полная противоположность нынешнему подходу, который звучит так: «Как накачать растение азотом, фосфором и калием, залив его фунгицидами и пестицидами?» - нам не нужны такие семена.
Мы разрушаем биологические связи. Например, сегодня существуют сорта пшеницы, которые больше не вступают в симбиоз с микоризными грибами. Почему это проблема? Растение-то, может, и вырастет, но в нём не будет хватать фосфора. Не будет цинка. Не будет тех самых вторичных метаболитов, о которых я расскажу позже, если мы разорвали эту связь.
Стресс от тяжёлых металлов… Всё это — эпигенетика.
Микробы — микориза, грибы, бактерии — могут изменять эпигенетическую реакцию в растении. Они могут включить или выключить ген, если они вообще есть в системе. Микробиология и растения находятся в постоянном диалоге, решая одну задачу: как выжить в этом непредсказуемом мире?
Поэтому то, как растёт растение и откуда вы берёте семена, — критически важно. Выросло ли оно в среде, полной химикатов, с бедным микробиомом внутри семени?
Мы всё больше узнаём о ценности микрофлоры внутри семени. Она может либо настроить вас на успех, либо на провал, особенно при переходе на низкозатратные системы. У нас просто нет растений и семян, адаптированных к этому.
Взгляните. Слева — пшеница с поля, которое я бы назвала… промышленным? Химическим? Справа — камут, или хорасанская пшеница, древний сорт, посаженный в тот же день. Посмотрите, что происходит с их корневыми системами. Где корневая масса? Где ризосферные чехлики — защитные слои вокруг корней? Вот в этом и есть разница между устойчивостью к засухе и её отсутствием. Мы не выводим растения с мощной корневой системой. Мы так сосредоточились на «вершках», на надземной части, что забыли про «корешки». Это как разводить скаковых лошадей, чтобы они быстро бегали, но забыть, что им нужен хороший корм, и в итоге все они вырастают… с дурным характером. Нельзя выводить вид по одному признаку. Нужно создавать устойчивую систему. Способно ли это растение общаться с нужной ему микробиологией?
Стресс меняет экспрессию генов.
Пестициды, гербициды, растворимые удобрения, неоникотиноиды изменяют 600 генов в растении. Шестьсот! И это именно те гены, которые отвечают за устойчивость к болезням и вредителям. Отличный маркетинговый ход: «Купи мой продукт, и тебе понадобится ещё один, чтобы исправить последствия».
Если у растения плохое питание, например, низкий уровень функционального кальция — а я вижу его дефицит даже на меловых почвах, — что происходит? Усвоение кальция полностью зависит от грибов! То же самое с азотом, бором, медью, марганцем, цинком. Дефицит этих элементов влияет на способность растения проявлять гены точно так же, как он влияет на здоровье человека. Я не могу запустить свои иммунные механизмы без них.
Вспашка, перевыпас, заболачивание…
Возьмём заболачивание. Вы думаете, это естественное явление: «У нас прошли сильные дожди». Но я хочу видеть другое: да, поле может затопить, но как быстро оно высыхает? Оно ведёт себя как губка, впитывая влагу? Или вода застаивается и гниёт? Всё это — результат экспрессии генов.
Я хочу, чтобы вы думали вот о чём: каждый раз, когда растение испытывает стресс, разные гены реагируют на это. Ответ будет зависеть от фенотипа, селекции, питания и способности растения реагировать на стресс. И мы видим, что это изменяет его корневые выделения, экспрессию генов и состав первичных и вторичных метаболитов.
О них мы сейчас и поговорим.
Здесь Николь вводит одно из ключевых понятий — вторичные метаболиты. Если первичные метаболиты (сахара, белки) — это базовое «топливо» для роста, то вторичные — это язык, на котором растение общается с миром.
Это его иммунная система, его система сигнализации, его «специи», которые придают пище вкус, аромат и, что самое главное, целебные свойства. И современное сельское хозяйство, убивая почвенную жизнь, лишило растения этого языка, а нас — этих бесценных веществ.
Пример с эрготионеином, о нем речь пойдет дальше, «витамином долголетия», который производят исключительно грибы и который защищает нас от болезней Паркинсона и Альцгеймера, — яркая иллюстрация того, что мы теряем.
Подземный мегаполис: тайный язык вторичных метаболитов
Николь использует яркую метафору, чтобы объяснить, что происходит под землёй. Под нами простирается огромный, живой, кипящий жизнью мегаполис. И в этом городе все общаются с помощью химических сигналов — тех самых вторичных метаболитов.
Николь Мастерс:
Ризосфера — область вокруг корня — это центр биологического разнообразия и биомассы. Чем активнее растение общается с почвенной жизнью, тем богаче становится эта система. Растения общаются с микробами, а микробы отвечают им. В результате у растения появляется способность противостоять стрессу.
Позвольте привести пример. Эрготионеин. Кто-нибудь слышал о нём? Может, принимаете? Если нет — очень советую поинтересоваться.
Это аминокислота, которую производят исключительно грибы. Вы найдёте её не в шампиньонах или портобелло, а в вешенках, рейши, ежовике гребенчатом — они просто насыщены эрготионеином. Эту аминокислоту называют «витамином долголетия». Почему? Потому что её дефицит напрямую связан с болезнями Паркинсона и Альцгеймера, а также с сокращением продолжительности жизни.
Стоит вам начать пахать землю, и эрготионеин исчезает. Исследования сравнивали традиционные вспаханные поля с теми, где применялись беспахотные технологии, но с активным использованием химикатов. В обеих этих традиционных системах наблюдалась огромная разница в содержании эрготионеина по сравнению с регенеративным земледелием, где мы целенаправленно способствуем развитию грибов.
Мы ещё даже не изучали по-настоящему регенеративные системы.
Представляете, что будет, если каждое ваше действие будет направлено на поддержку грибов?
Можно ли пахать? Да. Но это право нужно заслужить. Как? Кормите грибы! Каждый раз, выходя в поле, думайте: «Как мне накормить мою грибную биомассу? Как мне стимулировать ещё большее разнообразие жизни в системе?»
Вы уже много слышали о принципах здоровья почвы. Давайте повторим. Почва должна быть покрыта. Живые корни — круглый год. Разнообразие.
Интеграция животных. И под этим я понимаю не только коров или овец. Речь идёт и о «биологической» живности — всей той подземной армии дождевых червей, насекомых и микробов. Ведь не обязательно заводить корову в саду, чтобы этот принцип работал.
Далее — сокращение нарушений. Я бы даже сказала — оптимизация нарушений. Ведь нарушение — это естественное явление. Если уж я что-то нарушаю, то как сделать это с максимальной пользой для живой биологии?
И самый главный принцип — это мышление, основанное на сотрудничестве. Я смотрю на свой участок и спрашиваю себя: «Как мне войти в синхронизацию с Природой? Как привнести сюда ещё больше яркой, кипучей жизни?
Если вы следуете этим принципам, ваши шансы на успех возрастают. Но это не гарантия. Я видела людей, которые формально делают всё правильно: сажают покровные культуры, держат почву закрытой… В прошлом году в США засеяли дополнительно около 20 миллионов гектаров покровных культур — это огромный шаг вперёд!
Но что происходит дальше? Перед посевом основной, товарной культуры эти покровные травы нужно убрать, или, как говорят агрономы, терминировать. Иначе они станут конкурировать с урожаем за воду, свет и питательные вещества. И какой же способ терминации выбирают на этих миллионах гектаров? Глифосат.
Их просто сжигают гербицидом.
Гениальный план, не правда ли? Сначала вы делаете большое дело для здоровья почвы, кормите микробов, а потом одним махом сводите все усилия на нет, заливая поле ядом, который эту микробную жизнь убивает. И использование глифосата только растёт. Так что всегда задавайте себе вопрос: "Как мне сделать это так, чтобы действительно помочь микробиологии, а не просто поставить галочку напротив одного из принципов?".
Ваша главная задача — максимизировать фотосинтез. Подключиться к Солнцу. Насколько эффективно ваше растение улавливает солнечную энергию? Есть ли у вас разнообразие «солнечных панелей» — листьев разной формы и размера? Ловите ли вы каждый квант света?
Глядя на поля в Великобритании, я вижу, что интенсивность фотосинтеза здесь очень низкая. Подозреваю, дело в дефиците минералов, особенно микроэлементов. Включите своего внутреннего диагноста и спросите: «Почему мои растения не используют энергию солнца на полную мощность?» Ведь именно этот процесс, когда растение накачивает сахара в корневую зону, запускает все остальные чудеса.
Представьте, что под землёй раскинулся настоящий мегаполис. Сквозь него, как поезда в метро, снуют дождевые черви. Бактерии производят мельчайшие кирпичики для строительства. Грибы скрепляют эти кирпичики вместе, создавая прочные конструкции. Простейшие следят за чистотой, а нематоды патрулируют коридоры. Там есть свои больницы, школы и, конечно, есть Паб. И вот мы начинаем разрушать эту почвенную структуру. Исчезает больница. Исчезает школа. А что происходит с обществом, когда закрывается Паб? Революция! Бунты на улицах!
Именно это мы и наблюдаем.
Мы теряем эти жизненно важные «городские службы», и почвы коллапсируют. 80% молочных ферм в Новой Зеландии страдают от чудовищного уплотнения почвы. Мы потеряли эти подземные службы, и теперь приходится вливать всё больше и больше азота.
И здесь на сцену выходят наши вторичные метаболиты.
Это натуральные вещества, которые производят бактерии, грибы и растения. Они выделяют их постоянно. Закройте глаза. Представьте себя в этом подземном мегаполисе. Глаза у вас закрыты. Как вы там ориентируетесь? Как найти дорогу в тот самый Паб? Как понять, кто хочет вас съесть, кто вам друг, а кто — потенциальный партнёр? Откройте глаза. Как вы это узнали? У вас ведь нет ни глаз, ни ушей. Вы не можете понюхать. Остаются лишь ощущения. Химические сигналы, верно?
Вот это и есть язык вторичных метаболитов.
Они не участвуют напрямую в росте, поэтому на них долго не обращали внимания. Азот, фосфор и калий позволяют получить большие растения — а что ещё нужно?
Никто не думал, что это значит для здоровья тех, кто ест эту пищу. Есть ли в ней эрготионеин? Вторичные метаболиты — это фенолы, алкалоиды, эфирные масла, флавоноиды… Всё то, что даёт нашей еде вкус и аромат. То, что создаёт знаменитый «терруар» вина. Это не глифосат, друзья. Хотя… терруар из глифосата — это интересная мысль.
Наркотики, антибиотики… Почти всё, от чего вы получаете удовольствие или чем вы лечитесь, — это вторичные метаболиты растений. Они нужны и нашему кишечнику. Вы — не то, что вы едите. Вы — то, что ела ваша еда. То, чем вы, простите, какаете, — это по большей части биомасса бактерий, их отмершие клетки, или некромасса. Вы усваиваете их вторичные метаболиты, если они у них были.
Именно эти вещества дают растению здоровье. Они дают вкус и запах.
Недавно в США обнаружили, что цветы перестают пахнуть из-за смога. Они больше не тратят энергию на производство ароматов — сигналов, которые никто не услышит. Садоводы в отчаянии. А ведь для производства этих веществ нужно полноценное питание.
Ваш главный мозг — это не серое вещество в черепе и даже не кишечник. Ваш главный мозг — это мембрана каждой вашей клетки. На ней — сотни тысяч рецепторов, и каждый из них ждёт сигнала. «Я в опасности? Мне жарко? Мне хорошо?» Среда, в которой вы живёте, меняет вас на клеточном уровне. Если вы постоянно в стрессе, вы меняете среду для каждой клетки своего тела. И точно так же растения в стрессе меняют свою среду и способность общаться с микробами.
Существует механизм «чувства кворума» (quorum sensing) — это когда микробы координируют свои действия с помощью химических сигналов. В любой момент в вашем теле могут жить стрептококки, но вы не болеете. Но как только их популяция достигает определённой численности — порога — они все вместе включают ген агрессии, и вы заболеваете.
Учёные обнаружили, что существует химический сигнал, который заставляет холеру покинуть организм. Его концентрация — одна капля на целый бассейн. И что поразительно, тот же самый сигнал подавляет грибок ботритис на винограде. Одна молекула — два разных мира. Невероятно!
Мои друзья из племени Лакота рассказывали, наблюдая за бизонами, что навозные жуки чуют помёт с расстояния в четыре километра! Для них эта куча сияет, как огонь вдали. Они летят на сигнал вторичных метаболитов, если экосистема здорова. А насекомые паразиты? Они ведь тоже слушают сигналы. И на большинстве современных полей сигнал один: «Уходи, здесь нечего есть». Вот почему популяции насекомых так резко сокращаются.
А вот как это выглядит, когда жуки чуют питательный навоз. На этом участке их не видели 65 лет! Я обожаю это видео. 700 навозных жуков в одной коровьей лепёшке за один день! Мы сами их считали. Индейцы рассказывали, что помёт бизонов исчезал за несколько часов. Биологическая система работает молниеносно, если получает правильные сигналы.
Что же произошло на этом поле? Просто там начали кормить коров сырым гуматом — веществом, полным вторичных метаболитов возрастом 65 миллионов лет.
Суть вот в чём: растение не справляется в одиночку. Его пищеварительная система, его «кишечник», его мозг — всё это находится снаружи, в почве. И чтобы мы получали по-настоящему качественную, целебную пищу, нам жизненно необходим этот микробный мост и язык, на котором он говорит, — язык вторичных метаболитов.
Виноградник, который снова заговорил с почвой
Теория великолепна, но работает ли она на практике? В качестве доказательства Николь приводит убедительный пример — историю новозеландского виноградника, который находился на грани краха, но был возрождён благодаря восстановлению подземных коммуникаций.
Николь Мастерс:
Позвольте я расскажу вам историю одного виноградника в Новой Зеландии. Это был мой самый первый клиент. Совершенно ужасающий опыт, 2006 год. Хозяин говорит: «Приезжай, мне нужна твоя консультация». А я ему: «Я не хочу говорить людям, что им надо делать». Это всё, конечно, весело в кругу семьи, но я не хотела бы делать это своей работой.
Вот так сегодня выглядят некоторые его виноградные ряды. Отличная смесь растений. Что вы видите? Гречиху. Да. Что ещё? Фацелию.
Так вот, разнообразие.
Когда мы только начинали, это было типичное виноградарство. До этого на той земле выращивали картофель. Хозяевам приходилось применять гербициды шесть раз в год, но они всё равно не могли справиться с сорняками. Они, по сути, делали дешёвое вино для разлива в картонные коробки, тратя при этом кучу денег на удобрения и постоянно борясь с болезнями. Мы не нашли там ни одного дождевого червя. Виноградарь был в постоянном стрессе, делал, прямо скажем, дрянное вино — это технический термин, — и не зарабатывал ни копейки.
В итоге он сказал: «Слушай, хуже, чем сейчас, ты всё равно уже не сделаешь». А я подумала: «Что ж, это вселяет в меня такую уверенность! Пожалуй, с вами можно работать».
Итак, 2007 год. Что мы имели на старте? Растущие расходы, падающие доходы и удручающий вид виноградника. На одних участках лоза росла слишком буйно, на других — была слабой. Абсолютно неравномерное развитие. И ужасное вино.
Что мы сделали? Мы внедрили несколько регенеративных практик. Начали с применения продукта на основе метаболитов. Заметьте, без живой биологии — только концентрированный раствор вторичных метаболитов. Мы вносили 10 литров на гектар в почву и по 7 литров на гектар по листу четыре раза за сезон.
И мы изменили мышление.
Это самый важный момент. Пожалуйста, измените своё мышление. Это самое сложное. Начните задавать себе вопрос: «Как мне привнести больше жизни в эту экосистему?» Хозяин убрал или смягчил все операции, вредящие почвенным микробам. Отказался от фосфорорганических пестицидов. Он сказал: «Я не хочу нести ответственность за то, что травит моих сотрудников». Я подумала, что это отличное начало — не убивать людей.
Замечательно.
Мы также начали «буферизировать» глифосат, добавляя к нему защитные компоненты вроде фульвовой кислоты. Да, мы ещё использовали немного глифосата. Но к 2010 году от гербицидов отказались почти на всех участках и перешли на механическую прополку под лозой.
Всего за год мы сократили количество обработок гербицидами с шести до одной, и то лишь на самых проблемных участках. Метаболиты изменили сигнал в почве, и мы больше не видели тех самых высоких, агрессивных, устойчивых к химии сорняков.
А вот так его виноградник выглядит сейчас. Видите, какой шикарный травяной покров под лозой? Тот продукт с метаболитами — это, по сути, «спящий» компостный чай. Его готовят шесть недель, постоянно подкармливая микробов разными «блюдами» в аэрируемом баке, чтобы накопить максимум ценных веществ.
Каковы результаты?
Во-первых, выровнялось развитие лозы - её созревание стало очень равномерным. Им больше не нужно было беспокоиться о YAN — это усвояемый дрожжами азот, важный показатель для виноделия. Не знаю, в курсе ли вы, но вино, которое вы пьёте, теперь зачастую не бродит само по себе. Виноделы добавляют в чаны мочевину, чтобы запустить брожение, потому что на поверхности ягод больше нет той самой нужной микрофлоры. В таком винограде нет жизни! Покупайте вино у регенеративных хозяйств, которые не подкармливают его мочевиной.
Слишком буйно росшие участки успокоились, а слабые — набрали силу. Мы постоянно наблюдаем этот удивительный выравнивающий эффект от работы микробиологии.
Исчезли практически все дефициты питания.
Раньше они страдали от так называемой «марганцевой болезни». Что это такое? Это глифосат. Он связывает марганец в почве. Проезжая мимо виноградников, вы наверняка видели эти характерные жёлтые листья. Это он. Теперь им больше не нужно искусственно вносить марганец.
Ушли проблемы с водным стрессом — они смогли демонтировать систему орошения. Представьте, каково это — не беспокоиться о воде? Резко сократилась популяция мучнистых червецов, а количество дождевых червей просто взлетело до небес.
В итоге — стабильное качество ягод, великолепный вкус, идеальные показатели для виноделия. Они перешли от дешёвого вина к супер-премиальному. Эти ребята теперь зарабатывают деньги, и они счастливы. Ура!
Они расширили площадь до 100 гектаров. Используют вдвое меньше серы, чем раньше, и вот уже 14 лет не применяют никаких средств от ботритиса — серой гнили. Она просто исчезла.
Когда Министерство сельского хозяйства Новой Зеландии провело аудит, оно признало их виноградник самым рентабельным на всём Северном острове.
Так можем ли мы зарабатывать деньги? Да. Можем ли мы при этом выращивать качественный продукт? Да. Можем ли мы делать это с меньшим стрессом и меньшими затратами? О, да!
Но для этого нужно по-настоящему заинтересоваться тем, что происходит под землёй, и задать себе главный вопрос: «Как мне стимулировать микробиологию?»
Эта история — квинтэссенция регенеративного подхода. Изменив сигнал в почве, виноградарь не просто решил одну проблему (например, сорняки), он исцелил всю Систему. Вернулась естественная регуляция, ушли болезни, выровнялся рост, улучшилось качество, выросла рентабельность. Это доказывает, что Природа, если ей помочь, работает гораздо эффективнее и дешевле, чем любая химическая промышленность.
Вопросы
После основной части лекции Николь ответила на вопросы из зала, которые помогли прояснить многие практические аспекты.
Вопрос из зала:
Вы говорили об эпигенетике. Если мы собираем семена с растений, переживших засуху, передастся ли эта устойчивость следующему поколению?
Николь Мастерс:
Да. И этот эффект длится не один год — он может передаваться на протяжении двух, а то и пяти поколений. Так вы меняете реакцию растения на вашу конкретную среду. Вот почему так важно собирать свои семена.
Есть исследования на нематодах, где одно-единственное изменение в генах передавалось по женской линии на протяжении, боюсь ошибиться с числом, 14 поколений! Так что, изменяя экспрессию генов в своих семенах, собирая их из года в год, вы создаёте собственный, локально адаптированный сорт.
Вопрос из зала:
Если год был удачным, стоит ли запасать семена именно с этого урожая на случай засушливого будущего?
Николь Мастерс:
Нет. Лучше собирать семена с тех растений, которые процветали в плохой, засушливый год. Ищите этих «выдающихся учеников», этих выскочек. Именно у них включились нужные гены устойчивости.
Даже если общий урожай в тот год был низким, это неважно. Главное — найти те единичные растения, которые показали себя чемпионами.
Вопрос из зала:
Если мы купим вашу книгу «Ради любви к почве», то найдём там всё то, что не успели записать?
Николь Мастерс:
Да. Этот случай с виноградником есть в книге и на моём сайте. А про эпигенетику я как раз сейчас пишу новую книгу.
Когда она выйдет? Ох, это вопрос из разряда «когда рак на горе свистнет». Жизнь постоянно вносит свои коррективы. Но я надеюсь, что уже скоро.
И да, не покупайте одну книгу. Купите пять. Подарите друзьям!
Вопрос из зала:
Пробовали ли вы убрать опёнок медовый (Armillaria) с помощью салициловой кислоты или ивовых отваров?
Николь Мастерс:
Да, с опёнком (Armillaria) у меня был отличный опыт, я успешно боролась с ним с помощью компостных экстрактов. Но поймите, опёнок, фитофтора, корневые гнили — всё это вторичные проблемы. Они приходят на ослабленное растение.
Проблема почти всегда в питании и отсутствии в почве полезных микробов и хищников, которые могли бы его защитить. Так что не вините болезнь. Спросите себя: «Почему моё растение не может себя защитить?»
Вопрос из зала:
Мы выращиваем трёхлетние травосмеси, а потом уничтожаем их для посева следующей культуры. Что наносит при этом больше вреда: вспашка или глифосат?
Николь Мастерс:
Это вопрос на миллион долларов. Правильный ответ: можно и так, и так, но нужно «заслужить это право». То есть сначала смягчить удар, а потом помочь почве восстановиться.
Если пашете — вносите одновременно «еду» для микробов: немного гуминовой кислоты, компост, другие формы углерода. Если используете глифосат — добавляйте к нему фульвовую кислоту. Это позволит вам снизить норму гербицида на 30%.
Большинство моих клиентов, а это около 120 000 гектаров пахотных земель, предпочитают именно этот путь — снижение нормы гербицида с помощью фульвовой кислоты, а не вспашку. Но решать, конечно, вам.
Хотя, если честно, вспашка — это Армагеддон для почвенной жизни. Это буквально ядерный удар по подземному городу, и я всегда стараюсь найти любой способ его избежать.
Вопрос из зала:
Если я хочу принимать фульвовую кислоту для здоровья, можно пить ту, что предназначена для опрыскивателя?
Николь Мастерс:
Пожалуйста, не надо! Я использую фульвовую кислоту фармацевтического, человеческого качества. На рынке много таких продуктов, и они не стоят целое состояние.
И вот что интересно: многие из этих веществ, полезных для почвы, активно используются и для здоровья человека. В этом и заключается прямая связь, те самые взаимоотношения между здоровьем почвы и нашим собственным здоровьем, не так ли?
Так что да, используйте продукты человеческого качества, а не те, что пролились на пол в тракторном гараже. Не делайте этого.
Вопрос из зала:
Откуда лучше брать гуматы и фульваты? Можно ли их получить из вермикомпоста?
Николь Мастерс:
Да, я раньше сама делала сертифицированную органическую фульвовую и гуминовую кислоты из вермикомпоста. Когда вы его взбалтываете, тёмно-коричневая взвесь — это гуматы, а золотистая жидкость — фульваты. Но их получается очень мало, это крайне концентрированный продукт, из 200-литровой бочки выходит совсем немного.
У вас, я знаю, много гуматов делают из торфа. Это мой наименее любимый источник. Я предпочитаю древние гуматы, которые получают из бурого угля (лигнита). Это, по сути, отходы производства, но для нас — это концентрат вторичных метаболитов возрастом в миллионы лет.
Вопрос из зала:
Я пробовал делать аэрируемые компостные чаи и заметил, что там активно размножаются простейшие. В чём тогда преимущество вашего метода аэрации с циклами «бум-спад», который длится, вы сказали, шесть дней?..
Николь Мастерс:
Шесть недель.
Мы делаем шестинедельную аэрацию с подкормками. Зачем так долго? Потому что мы разводим огромные популяции микробов, а потом они умирают. На их место приходит другая волна, которая тоже умирает. Этот цикл «бум-спад» позволяет нам накопить и сконцентрировать в растворе именно метаболиты, а не живые организмы.
Я больше не занимаюсь коммерческими компостными чаями в их классическом виде, потому что вы получаете очень узкий, случайный набор микробов. Большинство людей, сами того не зная, распыляют по участку патогены. Чтобы делать хороший компостный чай, нужен микроскоп. Поэтому я не их сторонник.
Комментарий из зала:
Николь, пара моментов. Во-первых, я нахожу ироничным, что компания «Balance» (производитель удобрений) до сих пор спонсирует ваши награды за здоровье почвы в Новой Зеландии.
Николь Мастерс:
Да, это иронично.
Комментарий из зала:
И второе: я слышал, как вы говорили о пробуждении местного банка семян в почве, о том, как «чувство кворума» включает гены. Мы увидели это у себя дома за очень короткое время. Просто поразительно, как быстро это происходит!
Николь Мастерс:
Мы поговорим об этом в следующей части. Но это действительно феноменальное зрелище. У вас под ногами лежит спящий банк семян, и он не проснётся, пока вы не сделаете что-то по-другому. И когда он оживает — это просто уму непостижимое зрелище. Обожаю это.
Заключение
Лекция Николь Мастерс показывает, что мы стоим на перепутье. Мы можем продолжать игнорировать подземные диалоги, убивая почву химией и получая взамен пустую, безжизненную еду и букет болезней. Или мы можем стать «переводчиками» с языка Природы, научиться слушать её сигналы и работать в гармонии с ней.
Что это означает на практике для дачника или фермера?
Измените мышление
Главный сдвиг должен произойти у нас в голове. Перестаньте смотреть на почву как на мёртвый субстрат, который нужно пичкать NPK. Начните видеть в ней живой, дышащий организм, мегаполис, который нужно кормить, а не травить.
Кормите жизнь
Ваш главный приоритет — накормить Подземную Цивилизацию. Разнообразие растений, покровные культуры, компост, вермикомпост, мульча — всё это пища для подземного мира. Чем разнообразнее «меню», тем богаче и стабильнее будет экосистема.
Станьте учёным на своём участке
Не верьте слепо рекламе. Возьмите простой рефрактометр и проверяйте, как разные подкормки (компостный экстракт, ивовый настой, морские водоросли) влияют на уровень Брикс (а значит, и фотосинтеза) в листьях ваших растений. Растение само скажет вам, что ему нравится.
Собирайте свои семена
Особенно с тех растений, которые лучше всех перенесли стресс (засуху, жару). Так вы год за годом будете создавать свою собственную, локально адаптированную генетику, устойчивую именно к вашим условиям.
Минимизируйте «Армагеддон»
Глубокая вспашка и чистая химия — это как ядерный удар по Подземному Миру. Если вы вынуждены их применять, делайте это осознанно. Буферизируйте химикаты (например, фульвовой кислотой) и сразу же вносите органику, чтобы помочь экосистеме восстановиться.
Путь, который предлагает Николь, — это не возврат в каменный век. Это использование самых передовых знаний о Природе для создания по-настоящему устойчивых и продуктивных Систем.
Это наш шанс перестать быть воинами, сражающимися с «вредителями» и «сорняками», и стать мудрыми дирижёрами, управляющими сложнейшим подземным оркестром. И тогда почва, растения и наше собственное тело ответят нам здоровьем и изобилием.
На этом первая часть лекции Николь Мастерс завершается. Впереди нас ждёт не менее захватывающее погружение в мир растений-индикаторов, которые своим видом могут рассказать о состоянии почвы больше, чем любая лаборатория.
Создано по материалам лекции Enhancing Underground Communications (Advanced Session) – Part 1 - Groundswell 2023