С потолка штрека на Хлебцова смотрели пушистые снежные хлопья. В свете редких фонарей они красиво поблескивали холодными звездочками. Хлебцов даже залюбовался. На стенах тоже намерзли огромные пласты льда. И вот они вызывали большие вопросы. Хлебцову все больше казалось, что пласты становятся толще. С каждым шагом что он делал по длинному холодному штреху, снег на стенах словно нарастал. Хлебцов потому и остановился. Включил карманный фонарик вдобавок к фонарям, что свисали у стен, и стал наблюдать. Проклятье, лед действительно нарастал.
Хлебцов пошел быстрее, сменился на бег. Там за поломанной решеткой и поворотом его ждал выход. Хлебцов хорошо запоминал местность — работа у него была такая хорошо запоминать. В какую сторону пошел, за какой угол повернул отпечатывалось в его памяти с первого раза и надолго. От бега в кожаной куртке стало теплее. Он приблизился к решетке — и почувствовал, как тепло снова сменилось холодом, только иной природы. Решетка стояла новехонькая, свежепокрашенная. Хлебцов даже дотронулся, чтобы убедиться, не врут ли глаза. Руки подтвердили: прутья что ни на есть ощущались, как только с завода привезенные, но что испугало больше — двери были закрыты на здоровенный чугунный замок.
Обратно Хлебцов бежал насколько скорости хватало. Не разглядывал стены, не любовался блеском ледяных наростов. Не высчитывал толщину льда. Выскочил из полуоткрытых тяжеленных дверей холодильной камеры. Увидел рыжие в свете ламп кирпичные стены. И наконец разрешил себе остановиться. Оперся на колени, задышал тяжело, оглядываясь по сторонам.
Вдоль правой стены лежали рельсовые пути, стояла вагонетка, целехонькая. Груженая? Хлебцов удивился. Мотнул головой.Не наваждение ли? Он спит? Заснул там в морозилке и видит сон? Он ущипнул себя. Больно. Может, не туда повернул, случайно зашел на действующую часть хладокомбината?
Вагонетку до верху заполняли сетчатые мешки с зеленой капустой. Свежей — Хлебцов подошел, понюхал, оторвал листочек, поднес к лицу. Пробовать не решился. Но решился двинуться дальше по длинному прямому штреку. На дворе стояла ночь и он догадывался, что когда отыщет выход, скорее всего двери будут закрыты и значит, подопечного своего он упустил, но там у выхода условия ожидания, он не сомневался, ждали его гораздо более приятные. По меньшей мере, температура повыше — даже повыше, чем сейчас — и он даже сможет позволить себе вздремнуть или хотя бы отдохнуть. Впереди его ждал долгий путь и немалая суета.
Он забрался в подземный самарский хладокомбинат, чтобы проследить за Кондрашовым Ильей, будь не ладен этот неуловимый парень. Кондрашов стал их главным подозреваемым, как они решили вместе с капитаном. Хлебцов вычислил его имя по документам Санька, того мальчишки, который с другом по глупости погибли на Байконуре. Капитан согласился, что раз статуэтку передал отец и в ней живет сестра или близкая родственница их припятьской нечести, то владельца статуэтки следует выследить, отловить и допросить с пристрастием. В конце концов их первая и единственная зацепка.
Хотя капитан не сидел без дела, пока Хлебцов разгуливал по степям и лазил по заброшенным корпусам космодрома. Он тоже нашел двух человечков, которые вели себя подозрительно или могли похвастаться сомнительной историей. За Корабельниковым Германом, давнишний сталкером, промышляющим в Припяти, велась длинная череда мутных случаев: с пропажами, несчастными случаями, которые часто смертями заканчивались. Да и сам он был товарищем необычным, с которым крайне сложно встретиться правоохранительным органам. Сколько раз его вызывали на разговор — ни разу не явился и похоже не собирался. Во вторые кандидаты капитан записал своего коллегу Туманова Станислава — бывшего начальника, которого капитан при своем появлении сместил с поста. Хлебцов тогда скривил лицо, как услышал вторую историю: мол, капитан выдает личную неприязнь за большое дело. Но капитан ответил, как обычно крайне убедительно:
— Больно много нераскрытого висит и Стас не дергается это исправить. И слишком он привязался к одному райончику на западе города. Я его снял оттуда, а на его место никто идти не хочет. И как это понимать? А там как раз, что ни случай — то драма.
— Так потому и не хотят. И что ты всех оттуда посымал, а за драмой, кто будет следить?
Капитан улыбнулся. Ответил:
— Завтра заступаю.
Капитан, конечно, правильно мыслил: если улик нет, надо искать подсказки — и тот, кто их убил и не оставил после себя следов, наверняка, проделывал это не в первый раз. Все лучше, чем сидеть и ждать новой беды. Но выслушав рассказ Хлебцова, он сразу согласился — это наводка, хорошая, важная и с ней надо работать. Они быстро собрали биографию: родители Кондрашова из Припяти переехали в столицу в начале девяностых, малец отучился в техникуме автомобильном, дальнобоил по стране несколько лет, дело свое открыл, прогорел, теперь батрачил на себя на лизинговом холодильнике, дважды был женат, имел троих детей: Санек и еще два шкеда около десяти годков от второй жены. Ничего подозрительного на первый взгляд. Но лишь на первый. Ведь Хлебцову та история на Байконуре не приснилась.
И вот он принялся гоняться по всей стране за Кондрашевым и его фурой. Он прибывает в город, а подопечный уже день как выехал. Он только к фуре на стоянке подскакивает — а это уже не та фура. И как так? Словно мистика. А они вроде не в Припяти? Только в Самаре и удалось Кондрашова догнать. И необычно почему удалось. Кондрашев фуру наполовину загрузил и подогнал на погрузочную рампу к подножью Сокольей горы за городом. Гора длинная, но невысокая, скорее похожа на холм, поросший деревьями и кустарниками. В августе все зеленеет, цветет, солнышко играет. Народ ходит вокруг. Холодильник пусть частично, но действует. И Кондрашов сидит в машине — не выходит. Хлебцов ждал чуть ли не до ночи — и чуть подопечного не проворонил, задремал на воздухе. Подхватился, тишина и темнота вокруг — и нет товарища. Бегом внутрь, вглубь рампы, благо, край цветастой куртки зацепил взглядом, успел. Но догнать — не догнал. Упустил — ну, не в первый раз. Понадеялся отыскать на удачу. Да похоже, только заблудился.
Только и оставалось идти от штрека к штреку и разглядывать стопки ящиков, заполненным съестным, которые все чаще начали встречались вдоль стен: знакомая капуста, мешки пшеницы, даже яблоки. Хлебцов не удержался, стащил пару, сунул в карманы — если уж ждать до утра, то хоть не голодным. А товар-то свежий, что легко объяснялось тем, что хладокомбинат частично продолжал действовать. Действующая зона хладокомбината делилась на две части: там, где хранили товар и там, куда пускали экскурсии и где устраивали игры вроде страйкбола, ориентирования или квестов. В морозилке вне всяких сомнений творилась чертовщина, но здесь в уложенных ровной каменной кладкой коридорах обстановка внушала доверие.
Горел приглушенный свет, шаги отражались эхом от стен, тихо потрескивали ламп на потолке. Плафоны висели странные, по форме почти что антикварные плафоны, но цвету — серые, относительно чистые, словно недавно поменянные, но Хлебцова это не занимало. Его больше заинтересовали огромные мешки с зерном сваленные у стены рядом с ящиками, не привычные полиэтиленовые, а старые джутовые или из мешковины, древесного оттенка, как раньше можно было встретить в деревнях. Любопытство взяло верх и он подошел глянуть, кто сейчас в таких возит — до утра все равно следовало время убить, так почему бы не остановиться — оказалось в мешках кофе, не пшено. Но больше позабавило другое: год стоял 1989. Хлебцов хохотнул. Полез проверять остальные мешки, продолжая улыбаться, потом ящики, заглянул в вагонетки на рельсах с плетенками — восемьдесят девятый.
— Так, — вырвалось у него вслух и негромкое эхо прокатилось по туннелю.
Он снял рюкзак, достал нож, вытащил яблоко из кармана, разрезал, принюхался, отрезал дольку — откусил. Вкусно. Для восемьдесят девятого года еще как вкусно. Должно быть шутка. Но вспомнилась закрытая решетка и нарастающий лед в камере — и внутри заворочалось сомнение. Да и подопечный Хлебцова был человеком непростым, из тех, что держат при себе крайне опасные игрушки. Хлебцов бросил яблоки в рюкзак, нож сунул в карман, рукой проверил, оглянулся, прислушался — тихо, только лампы все также трещат в древних плафонах.
Он шел еще долго, плутал по лабиринтам штреков, присматривался к ящикам у стен, мешкам с надписями. Ничего нового они не сказали, лишь подтверждали уже известное — во что не хотелось верить. Но поверить пришлось. У нового поворота послышались голоса и Хлебцов замер у стены.
— Двести рублей, — сказал резко незнакомый голос. — И ни копейкой меньше. Мне энту недостачу еще покрывать нада. Двести рублей за пять мешков. Четыреста за десять. Последнее слово.
— Я плачу тыщу за тридцать мешков, — ответил второй голос.
Хлебцов выглянул из-за поворота: цветастая куртка фланелевая — Кондрашов. Пить дать, он. Вот так улыбнулась удача.
Мужичок рядом с Кондрашовым рассмеялся. Вероятно, работник этого места. А может, ловкий делец. Одежда явно нерабочая — кепка, длинное драповое пальто, ботинки старого фасона. Такие сейчас точно не носили. Да еще тысяча рублей за тридцать мешков — сомнения не оставалось. Хлебцов мысленно выругался. Каким чудом или несчастьем его отбросило на сорок лет назад?
Он стоял, слушал разговор, пытался по обрывкам фраз уловить, не под розыгрыш ли попал. Он лишь еще больше убеждался — нет, это совсем не розыгрыш. Оставалось решить: когда заявить о себе. Сейчас или когда домой вернутся? Вот только он домой возвращаться собрался?
Мужчины спорили все отчаяннее. Лампы даже стали подмигивать при каждом их выкрике. А вагонетки с провизией словно сдвигались то вперед, то назад. Кондрашов настаивал на тыще, словно для него это были последние деньги, а работник холодильника упирался, словно двести рублей могли перевернуть его жизнь и превратить из обычного служащего в богача с виллой у моря. Когда Кондрашов резко взмахнул рукой, как доказательство свой правоты, Хлебцов решил, что пора. Шагнул из-за поворота и уверенно направился к мужчинам, стоящим по центру туннеля.
Его заметили не сразу. Когда заметили — резко замолчали, замерли, заморгали, глядя на него. Он поднял руку.
— Приветствую! — обратился он к Кондрашову. Хотел проверить по реакции, знает тот о нем, не знает. Реакция говорила, что Кондрашов не знал.
— Это че? — выдал наконец служебный.
Кондрашов молчал. Смотрел все также ошарашенно: глаза вылуплены, рот открыт, язык явно потерял способность к движению.
— Ты меня че сдал меня? Мусорам? С***
Служебный двинул кулаком Кордашова в плечо, выругался совсем нецивилизованно и рванул вверх по штреку. Кондрашов пришел в себя, от удара или от слов, махнул следом. И Хлебцов за ними. У развилки разошлись. Служебный бросился направо. Хлебцов налево за Кордашовым. Нагнал его у поворота. Заломал руки. Припер к стене. И громко выдохнул:
— Ну, что, Илья, вот наконец и встретились. Поговорим, не возражаешь?
— Катись ты, паскуда.
— Грубо, Илья, грубо. Я по-хорошему пока предлагаю. Но могу и по-плохому. Ты отсюда не выйдешь, пока я ответы не получу. Ты же понимаешь
— Ты тоже не выйдешь... без меня, — криво выдал Кондрашов. Когда лицо упирается в камни говорить нелегко. Но Хлебцов не собирался никому упрощать жизнь. Ему самому никто таких подарков не делал.
— А я не против пожить в 80-х, — сказал он. — В разы лучше нашего. Еда сочнее, свежее. Свет, вода горячая. А ты готов задержаться здесь, а? На местных нарах поседеть?
— Че те надо? — выдал Кондрашов наконец с явной неохотой.
— Рассказывай!
— Че рассказывать-то? — Кондрашов попытался вырваться и Хлебцов сильнее крутанул его за локоть
— Ай, рука!
— Не вертись — не будет ай... Все рассказывай, с самого начала рассказывай.
— Ты че легавый?
Кондрашов упирался долго. Но на стороне Хлебцова оставались опыт и сила. А у Кондрашова от сидячей работы пузо куртку раздувала и от нервов лысина блестела в свете ламп. Одумался он все же. Упросил ослабить хватку. Стал рассказывать. Ни о каком Байконуре он знать не знал. Саньку лет десять не видел. Его мать не желала, чтобы они общались. В Припяти с роду не был. О сталкерах никогда не слыхал.
— А что с Санькой-то? — буркнул под конец рассказа.
Хлебцов не ответил. Отпустил руку, позволил от стены отойти. Сам голову чутка повернул, чтобы в глаза не смотреть. Кондрашов развернулся. Руки тут же в карманы сунул. Стоит смотрит на Хлебцова: словно ждет ответа. А что тут ответишь? Да Кондрашов видимо все по лицу Хлебцова понял. Отвернулся молча. Постоял. Губы облизывая.
— Это че из-за статуэтки, да? — наконец спросил. — Из-за гребаной статуэтки?
Хлебцов поднял глаза на повышенный голос, хотел усмирить разошедшегося папашу — и вдруг заметил, что стены тускнеют за спиной Кондрашова, а сам он медленно растворяется в воздухе.
— Сдохни здесь! — принесло гулкое эхо.
Как Хлебцов успел уцепиться за куртку подопечного — спасибо природной сноровке или опыт в Припяти подсобил? Хлебцов схватился за край ткани, рванул к себе. Почувствовал, как Кондрашов бьет по руке. Вторая в кармане, крутит что-то, все быстрее. И все вокруг крутится. Тело зависло, как в невесомости. Как в лифте, когда он трогается с места. Щелчок — и их обоих плашмя бросило на пол.
Перед глазами туман. Удар по руке. Хлебцов не отпустил. Еще удар. Мотнул головой. Сбить пелену. Ухватил за руку Кондрашова и повалил обратно на грязный бетон. Прижал к полу. Теперь не удерет. Локтем придавил шею. Руку закрутил назад. Вторую. Полез карманы проверять. Ба, вот это подарочек! Вот и верь теперь словам. Хлебцов поднес статуэтку к свету. Черный полудикобраз-полуносорог, слегка потертый по центру туловища. Явно Кондрашов частил бывать в восьмидесятых.
— Значит, не видел Санька и не знаешь ничего? — пнул он подопечного посильнее, так что тот захрипел. — А это значит сорока в клюве принесла, под дверь положила?
Можно было догадаться, что Кондрашов врал. Путешествовать во времени только по желанию? Если только в мечтах или во сне. Хлебцов собрался уже приступить к новому допросу. С особым пристрастием. Но Кондрашов вдруг изловчился, выкрутился и как полоснет его лезвием прямо по лицу. От неожиданности Хлебцов потерялся. Второй удар принял в шею. Третий — в живот. Толчок. И Кондрашов уже мчится по штреку, прихватив статуэтку.
Хлебцов догнал его у самого входа. Напугал до полусмерти.
— Пусти! — только и вопил Кондрашов. — Мне семью кормить надо, сволочь, пусти!
По штанам потек тонкий ручеек. Хлебцов сделал вид, что не заметил.
— Когда расскажешь... отпущу, — буркнул Хлебцов и прижимал Кондрашова животом к полу. Забрал нож, спрятал в карман. Видимо, выпал при переходе, а этот прохиндей умыкнул.
Кондрашов бы теперь все рассказал. Хлебцов по голосу слышал, что готов: что выложит все как на духу, лишь бы живым остаться. Беда нагрянула нежданно — патрульные скрутили их почти сразу, как они показались в дверях. Арестовали. Допросили. За решетку отправили. По разным камерам рассадили. Видимо, хитрец успел нажаловаться участковым.
Хлебцов отсел в самый угол камеры, уткнулся в потолок взглядом и долго размышлял, как поступить. Больше всего сожалел, что статуэтку не успел забрать. Но да что теперь. Наконец попросил звонок сделать. Повезло лишь с третьего раза. Капитан не ответил. Друг не гарантировал помочь. Ответила Лена. Давно Хлебцов с ней не разговаривал и не встречал ее. Тяжело было решиться на звонок, тяжело говорить. Но Лена при всех недостатках лучше всех умела вытаскивать своего бывшего мужа из разных переделок. Оттого они и разошлись в свое время. Она устала. А он устал от того, что она вечно уставшая.
Хлебцов вышел на следующее утро. А Кондрашов — нет. Кондрашов как сквозь землю провалился. На утро открыли камеру, а там пусто — только статуэтка валяется. Хлебцова начальник участка тогда привел, показал — спасибо Лене, устроила — и пока никто не видел, Хлебцов статуэтку забрал. Капитан придумает, как ее дальше использовать. Может, с Припятью удастся связаться. Вот только стоило ли.
#Сталкер_ТЛ_П4