Новгород. Поздний вечер. Дождь стучал по тесовой крыше складского амбара Златы, выбивая неторопливый ритм осени. Внутри пахло смолой, сушеными рыжиками и… машинным маслом. Злата, вымазанная сажей до локтей, склонилась над блестящими шестеренками «Поющей Шарманки» – контрабандного чуда с юга. Рядом на тюке с пенькой, свернувшись теплым пушистым шаром, дремал кот Федюшка. Его черно-серая шерсть мерно поднималась и опускалась.
— Ну, красавица, — прошептала Злата, подкручивая винтик тонким шилом, — давай же… Ага! — Шестеренка встала на место с тихим щелчком. — Теперь осталось…
ТРАХ-БА-БАХ! ГРОХОТ! РЖАНИЕ!
Двери амбара с треском распахнулись. На пороге, заливаемый косым дождем, стоял Ярослав. Плащ на нем висел клочьями, лицо было белее свежего теста. За его спиной топталось нечто невероятное – огромный деревянный конь. Его лоснящаяся грива и хвост, темные и тяжелые, как мокрый шелк, струились дождевой водой. Но это была не шерсть – это было полированное, живое на вид дерево, покрытое смолой, переливающейся в свете тусклого фонаря. Глаза-сапфиры метали испуганные искры. Круп дрожал.
— Прячь! — выдохнул Ярослав, шагнув внутрь и едва не рухнув. Голос сорвался на шепот. – Ради всех богов лесных, прячь нас! Они… «Часовые Псы»… настигают!
Злата вскочила, машинально хватая со стола бронзовую Лопатку – ту самую, что всегда лежала рядом с кошельком. Крошечный совок мгновенно леденящей болью впился в ладонь – знак смертельной угрозы. Сердце колотилось, но голос она выдавила твердый:
— Кто ты? Какие псы? И что это за… деревянное чудо?
С улицы донесся мерный, бездушный цок-цок-цок по мокрой мостовой, словно гигантские часы зашагали. Холодный, лишенный интонаций голос разрезал шум дождя:
«Объект: Деревянный Скакун. Обнаружен. Изъятие. Сопротивление – аннигиляция».
Кот Федюшка приоткрыл один глаз. Ярко-желтый, как осенний месяц. Он лениво потянулся, не глядя на панику.
— Рыбу испортил, шумный, — проворчал кот, его голос был низким, чуть скрипучим, полным неподдельного недовольства. — И дверь закрой, сквозняк. Мне сквозняки вредны, я старый. И нервный.
Ярослав замер, уставившись на кота. Его глаза округлились.
— Ты… заговорил? Кот… заговорил?!
Бай зевнул, обнажая острые клыки, и медленно поднялся. Его шестипалая левая лапа мягко ступила на пол.
— А ты думал, только твоя деревянная кляча умная? — процедил он, наконец глядя на Ярослава с уничижительным снисхождением. — Бежим, купеческая дочка, или твою Лопатку пустят на переплавку. Чуешь, как воняет их железной тоской? Вон уже и рыло суют…