Клубы табачного дыма висели в воздухе, как саван. В полумраке кухни, освещенной лишь тусклой лампочкой над столом, хрипел старый радиоприемник. Петр, с осунувшимся лицом и красными, воспаленными глазами, сидел, уставившись в одну точку. Водка в стакане плескалась, отражая дрожащий свет.
"Опять ты, Петя, за старое?" – проскрипел голос Надежды из соседней комнаты. Она кашляла, тяжело дыша. Ее лицо, когда-то красивое, сейчас было испещрено морщинами и одутловато от постоянных запоев.
Петр молчал. Глоток водки обжег горло.
"Детей бы пожалел, – продолжала она, – Они же смотрят на тебя… И молчат…"
"Молчат…" – эхом отозвался Петр в своей голове. Молчат с тех пор, как… С тех пор, как все случилось.
В дверь нерешительно постучали. Вошла соседка, баба Нюра, с ее вечной тревогой в глазах.
"Петь, слышала, ты опять… Ну, ты это… Может, хоть детей покормишь?"
Петр поднял на нее пустой взгляд. "Каких детей?" – прохрипел он.
Баба Нюра осеклась, закусила губу. "Да… Прости, Петь. Забыла…"
Она постояла, беспомощно переминаясь с ноги на ногу. В глазах ее плескалось сочувствие, но Петр чувствовал только жгучую ненависть к себе.
Вдруг из дальней комнаты раздался тихий плач. Слабый, жалобный, словно писк птенца. Это заплакала младшая, Машенька. Ей всего пять лет было. Она еще не понимала, что случилось. Не понимала, почему мама больше не поет ей колыбельные, а папа смотрит сквозь нее, как сквозь пустое место.
Надежда застонала. "Петя… Сходи к ней… Успокой…"
Петр не двинулся с места. Тяжело дыша, он снова наполнил стакан.
"Не могу… Не могу я на нее смотреть… Она же… Она же на мать похожа…" – прошептал он, сжимая стакан так, что побелели костяшки пальцев.
Баба Нюра покачала головой. "Эх, Петя… Погубишь ты себя. И ребенка погубишь."
Но Петр уже не слышал ее. Он смотрел в мутное отражение в стакане и видел… видел лица своих детей. Старшего, Ванечки, с его лучистыми глазами и непоседливым характером. И Аленку, тихую и задумчивую, обожавшую читать сказки. Они смотрели на него из темноты, с укором и болью.
В горле встал ком. Петр попытался сглотнуть, но не смог. Он почувствовал, как по щекам потекли слезы. Не пьяные, не жалкие, а настоящие, горькие слезы раскаяния и безысходности.
В соседней комнате Машенька все еще плакала. Ее плач пронзал тишину, как тонкий нож, резал сердце.
Петр закрыл глаза и представил себе, как обнимает ее, прижимает к себе. Как гладит ее мягкие волосы. Как говорит ей, что все будет хорошо.
Но он знал, что это ложь. Все уже никогда не будет хорошо.
Он открыл глаза и залпом выпил водку. Боль отпустила на мгновение. И тогда Петр встал.
Он пошел в комнату, где плакала Машенька.
В тишине ночи раздался отчаянный, полный боли крик. Крик, который навсегда останется в памяти бабы Нюры. Крик, который говорил о том, что в этом мире стало одной невинной душой меньше.
И только старый радиоприемник продолжал хрипеть, транслируя веселую песенку о счастливой семье.
Баба Нюра застыла у порога, сердце ее превратилось в окаменевший уголь. Она слышала все. Слышала, как оборвалась ниточка жизни, как умолкла маленькая звездочка. Ноги ее не держали, она осела на пол, словно подкошенная, и бессильно зажала рот рукой, чтобы не закричать. В глазах ее плескалось безумие, отражение кромешного ада, разверзшегося в этой проклятой квартире.
Надежда в соседней комнате завыла, как раненый зверь. Ее крик был похож на предсмертный хрип, на отчаянную молитву, обращенную в пустоту. Она знала. Она чувствовала, как ледяные пальцы смерти коснулись ее ребенка. И винила во всем себя. Себя и этого проклятого пьяницу, который когда-то был ее мужем, ее любовью, ее надеждой. Теперь же – только палачом.
Петр вышел из комнаты. В глазах его плескалась бездна, такая же глубокая и черная, как та, что он сотворил. Лицо его было искажено гримасой безумия, на губах застыла жуткая улыбка. Он шел, шатаясь, словно марионетка, чьи нити оборвались. В руке он держал окровавленный нож, блестевший в тусклом свете лампочки, как осколок луны, упавший в грязь. "Я освободил ее…", – прохрипел он, – "Она больше не будет страдать…"
Он рухнул на пол рядом с бабой Нюрой. Безразлично уставился в потолок. Мир для него перестал существовать, осталась только пустота, зияющая пропасть, наполненная отголосками детского плача и проклятиями. Радио хрипело, заливаясь фальшивым весельем, словно издеваясь над трагедией, разыгравшейся в этой проклятой квартире. Жизнь, казалось, плясала свой безумный танец на костях
невинности, торжествуя свою вечную победу над светом.