Август в этой деревеньке был щедрым и душным. Воздух, пропитанный ароматом нагретой солнцем пыли, спелых яблок из соседних садов и сладковатым дыханием поздних цветов, стоял неподвижно, словно густой сироп. Солнце, уже склонившееся к закату, все еще жгло немилосердно, окрашивая деревянные заборы и крыши в медовые оттенки. Цикады трещали в зарослях бузины и сирени, сливаясь в непрерывный, навязчивый гул.
Глафира Андреевна Садовская, привыкшая к прохладным кондиционированным залам своего офиса и безупречному асфальту престижных районов, чувствовала себя здесь немного чужой. Ее строгий костюм из легкой шерсти казался неуместным на фоне этих покосившихся, но ухоженных заборов, увитых вьюнком и диким виноградом. Дом ее матери, Людмилы Ивановны и Артура Панфилова, она нашла легко – невысокий, деревянный, когда-то выкрашенный в голубой цвет, но теперь краска облупилась, обнажив седое, обветренное дерево. Крыша из темно-красной черепицы местами поросла мхом. Но чувствовалось, что дом жил. Не богатством, а заботой. Грядки под окнами буйствовали георгинами, бархатцами и белыми розами, дорожка к калитке была аккуратно подметена, а старые яблони в глубине сада гнулись под тяжестью румяных плодов. Здесь вкладывали не деньги, а душу и труд.
Глафира глубоко вздохнула, собираясь с духом. Подготовка к этой встрече очень вымотала эмоционально Глафиру. На такая уж она железная, как думала о себе ранее. Разрыв ее отношений с Тамарой Николаевной, когда та отреклась от дочери, теперь такой далекой и мелкой. Но шрам на душе остался. И вот она здесь. Нажала на скрипучую щеколду калитки. Она поддалась с характерным старческим стоном. Глафира шагнула во двор.
Тишина. Только жужжание пчел над цветами и тот самый навязчивый стрекот цикад. Она подошла к крыльцу – скромному, с двумя ступеньками. Постучала. Сначала осторожно, потом громче, настойчивее. Никакого ответа. Окна казались пустыми, занавески не шелохнулись. Разочарование и тревога сжали сердце. "Уехали? Надолго ли? Что же делать?" — пронеслось в голове.
Она уже собралась уходить, но взгляд упал на узкую тропинку, уходящую вглубь сада, мимо яблонь, в сторону, где виднелась какая-то постройка. Что-то дрогнуло внутри – может, там? Она осторожно ступила на тропинку, усыпанную листьями и мелкими веточками. Воздух здесь был чуть прохладнее, гуще пахло землей и травами. Она прошла метров десять, обогнула большой куст сирени, и...
"Грррр..."
Глафира замерла, как вкопанная. Перед ней, преграждая путь, стоял огромный пес. Не просто большой – огромный. Кавказская овчарка, судя по всему. Густая, лохматая шерсть цвета пыльной пшеницы, мощная грудь, тяжелая голова с темной маской. Пес тяжело дышал, высунув язык, и его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на незнакомку без особой злобы, но с недоверием и настороженностью.
Глафира почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а ноги стали ватными. "Конец. Вот и все. Сбежала от деловых акул, чтобы быть растерзанной собакой в саду собственной матери..." Мысли метались. Она не знала, что делать – кричать, медленно отступать, застыть?
Пес сделал шаг вперед. Глафира вжалась в куст сирени, закрыв глаза. Но вместо рыка или прыжка она услышала фырканье. Она приоткрыла глаза. Пес повернул голову, посмотрел на нее, потом развернулся всем своим могучим корпусом и медленно пошел по тропинке дальше в сад. Пройдя несколько шагов, он остановился, оглянулся и махнул хвостом? Неприветливо, скорее как бы проверяя: "Идешь?"
Сердце Глафиры бешено колотилось. Инстинкт самосохранения кричал бежать, но что-то другое — любопытство, а может, та самая необъяснимая тяга, что привела ее сюда, — заставило сделать шаг вслед за псом. Он флегматично двинулся дальше, изредка оглядываясь, словно невидимой нитью ведя ее за собой. Тропинка вывела на небольшую солнечную полянку. И там, в тени старой раскидистой липы, стояла легкая деревянная беседка. Сквозь увитые диким виноградом решетчатые стенки просвечивало что-то светлое.
Пес подошел к ступенькам беседки, помахал хвостом и улегся у входа, положив тяжелую голову на лапы, его миссия, видимо, была выполнена. Глафира осторожно приблизилась.
В беседке, на старом, но чистеньком плетеном диванчике, буквально утопая в подушках – ярких, разноцветных, словно собранных со всего дома – сидела девочка лет семи, не больше. И вид у нее был такой... хрупкий. Невероятно худенькая, бледная. Не просто бледная – почти прозрачная. Казалось, августовское солнце, пробиваясь сквозь листву липы, просвечивает ее насквозь. Тонкие, как тростинки, руки лежали поверх легкого пледа. Но лицо... Лицо озарилось такой искренней, солнечной радостью при виде Глафиры, что у той сердце сжалось.
— Здравствуйте! – тоненький, но чистый голосок прозвенел, как колокольчик. Девочка помахала рукой, — Вы к нам? Папа скоро придет! Я – Кира!
Глафира, все еще не оправившись от встречи с псом, почувствовала, как к горлу подкатил комок. Эта радость в таком хрупком существе... Она зашла в беседку, стараясь не шуметь. Воздух здесь был напоен ароматом липы и лекарственных трав – мяты, мелиссы, что росли рядом.
— Здравствуй, Кира, – Глафира попыталась улыбнуться, села на краешек свободного стула напротив, — меня зовут Глафира Андреевна. Я ищу Людмилу Ивановну. Это ее дом?
Кира покачала головой, и ее светлые, как лен, волосы колыхнулись.
— Бабушка Люда? Она... она теперь живет на небе. Вместе с мамой, — девочка произнесла это просто, без надрыва, но с тихой грустью в голосе. Она поправила плед, обернутый вокруг ее ног, несмотря на жару, — я живу здесь с папой. Мы с папой Сережей. А это – Друг, — Кира кивнула на собаку, – он добрый. Он Вас привел? Умничка, Друг!
Пес у входа слабо вильнул хвостом в ответ.
Глафира смотрела на Киру, на ее огромные, слишком взрослые для такого ребенка глаза серо-голубого цвета. Имя "Маша" прозвучало в ее голове, как удар колокола. Сестра. Ее сестра-близнец. Умерла...
— А... а твою маму как звали, Кира? — голос Глафиры дрогнул.
— Маша, – ответила девочка, глядя прямо на нее, — Мария. Папа говорит, она была очень красивая и добрая. Как ангел. Она умерла, когда я родилась, — Кира опустила взгляд на свои тонкие пальчики, которые гладили край пледа, — сначала мы жили с бабушкой Людой. Она была мамина мама. Она меня очень любила, пела песни, пекла пирожки... Но бабушка Люда тоже заболела и ушла на небо к маме. Теперь только папа и я, — девочка подняла глаза, и в них мелькнула тень, — и я тоже скоро... — она не договорила, лишь вздохнула тихо-тихо, как опавший лист, — я болею. Очень долго.
Глафира почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было слишком. Хрупкость девочки, ее спокойное, почти отстраненное принятие собственной судьбы, упоминание имени сестры... Она машинально протянула руку, желая коснуться этой тонкой, как бумага, руки, но остановилась:
— Не говори так, солнышко, — прошептала она, — ты... ты будешь жить. Долго-долго.
Кира слабо улыбнулась, словно жалея взрослую тетю, которая не понимает очевидного.
— Я хотела бы. Очень. Но доктор в больнице сказал... — она махнула рукой, словно отгоняя муху, — а Вы знаете, я учусь! Сама! И раз в неделю ко мне приходит Анна Петровна, учительница. Я уже читаю хорошо! И считаю. Вот таблицу умножения учу. Анна Петровна говорит, у меня светлая голова, — гордость заставила ее щеки чуть порозоветь, – я хотела бы стать доктором, чтобы лечить таких деток, как я. Чтобы они не болели и не грустили. Жалко... – Ее голос снова угас, — жалко, что не успею. Я в школу в этом году не пошла... Опять больница.
Глафира слушала, и каждый ее нерв был натянут, как струна. Боль. Невыносимая боль жалости, вины (почему она не приехала раньше? почему не знала?), и какое-то щемящее, нежное чувство к этой маленькой, мудрой не по годам девочке. Мир поплыл перед глазами. Темные пятна заплясали. Она резко встала, чтобы не упасть, схватившись за спинку стула, но ее ноги подкосились. Она почувствовала, как падает…
И вдруг – крепкие руки подхватили ее под локти. Уверенные, сильные. Она оперлась, зажмурившись, пытаясь отдышаться, побороть волну тошноты и головокружения. Пахло свежескошенной травой, мужским потом и чем-то... лекарственным.
— Вы в порядке? – прозвучал над ее ухом низкий, усталый, но спокойный голос, — Кира, все хорошо?
Глафира открыла глаза. И оказалась буквально в сантиметрах от лица мужчины. Высокого, крепко сбитого, в простой рабочей рубашке с закатанными рукавами и поношенных джинсах. Но больше всего ее поразили глаза. Небесно-голубые. Ясные, глубокие, как озера в ясный день, но с такой усталостью и грустью на дне, что в них можно было утонуть. В них читались годы борьбы, бессонных ночей, отчаяния и... бесконечной любви. Он смотрел на нее с тревогой и вопросом.
— Папа! – обрадовалась Кира. – Ты пришел! А я познакомилась! Это Глафира Андреевна! Она искала бабушку Люду!
Мужчина, не отпуская Глафиру, помог ей снова сесть на стул. Его прикосновение было бережным, но сильным.
— Сергей Алексеевич Липатов, – представился он коротко, сам садясь рядом с дочерью на диван, автоматически поправляя подушку у нее за спиной, — извините, Друг, наверное, вас напугал? Он сторож, но без команды никогда не тронет. Просто вид... впечатляет, — хозяин дома потрепал собаку по загривку. Тот блаженно зажмурился.
— Нет... То есть да... но... — Глафира пыталась собраться с мыслями, ее взгляд метался от Сергея к Кире и обратно. Эти глаза... Этот цвет волос у девочки... Имя матери... — Я... я Глафира Садовская. Я... дочь Людмилы Ивановны, — женщина выдохнула.
В глазах Сергея мелькнуло понимание, а потом – тень.
— Ах... — Сергей кивнул, его взгляд стал пристальнее, изучающим, — Людмила Ивановна... упоминала. Что у нее есть дочь... Давно не виделись, — его голос был нейтральным, но Глафира почувствовала подтекст: "Где же вы были все эти годы?"
— Я... я не знала. Совсем. Совсем недавно узнала о своем раннем детстве и о том, что женщина, которую я всю жизнь считала матерью - не моя мать. Я только недавно... узнала адрес. Решила приехать, — комок в горле рос. Она смотрела на Киру, — а Кира... Кира сказала... про свою маму. Машу...
Сергей положил руку на голову дочери. Его лицо стало каменным, но в голубых глазах вспыхнула боль.
— Да. Мария. Моя жена. Мама Киры, — мужчина говорил тихо, четко, глядя куда-то мимо Глафиры, в прошлое, — она умерла семь лет назад. При родах. Осложнения… — Сергей замолчал, стиснув челюсти. Кира молча взяла его большую руку в свои маленькие ладошки.
— Мама Кирочки, — Глафира не могла сдержать дрожь в голосе, — Маша это моя сестра. Моя родная сестра.
Тишина в беседке стала звонкой. Даже цикады на мгновение смолкли. Сергей медленно перевел взгляд на Глафиру. Его глаза расширились. Он смотрел на нее так, словно видел впервые, вглядываясь в черты лица, ища сходство.
Глафира не выдержала. Слезы, которые она сдерживала все эти минуты, хлынули потоком. Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Годы разлуки, обиды, несказанные слова, смерть матери, о которой она узнала слишком поздно, и теперь... эта девочка, дочь ее сестры... такая больная, такая хрупкая...
— Да... – она выдохнула сквозь слезы. – Да... Я ... родная тетя Киры, — суровая бизнес-леди подняла заплаканное лицо, глядя на Киру, — значит, Кира моя племянница! Моя родная племянница!
Кира смотрела на нее широко раскрытыми глазами, полными изумления и внезапной надежды. Она сжала руку отца сильнее.
Сергей смотрел на Глафиру. Его лицо было бледным. Он медленно развел руками, жестом бессилия и невероятного потрясения.
-– Получается, что да, — мужчина произнес это тихо, почти неуверенно. Потом его взгляд стал острым, пронзительным. Он посмотрел на Глафиру, потом на Киру, потом снова на Глафиру. В его глазах мелькнуло что-то дикое, страстное — смесь отчаяния и вдруг вспыхнувшей, почти безумной надежды, — значит, — Сергей сделал паузу, его голос сорвался, — и... чисто гипотетически... Вы... Вы могли бы... подойти... как донор! Для… для почки!
Отец Кир выпалил это быстро, словно боялся, что слова застрянут, а потом сразу же поспешил добавить, увидев, как Глафира инстинктивно отпрянула, а в ее глазах отразился животный страх: — Не сейчас! Я не об этом! Просто... гипотетически... Теоретически... родственная почка... шансы выше... — он замолчал, опустив голову, словно сгорая от стыда за свою внезапную, неконтролируемую надежду. Его могучие плечи ссутулились под невидимой тяжестью.
Глафира сидела, онемев. Слово "донор" прозвучало, как выстрел. "Почка". Осложнения. Отказали почки. Все, что говорила Кира, сложилось в страшную картину. И этот взгляд Сергея, полный такой мучительной, обреченной надежды. Она не могла ответить. Не могла думать. Страх сковал ее.
— Я... мне нужно... — Глафира встала, все еще шатаясь, — я приеду позже. Мне нужно... Простите.
Она почти бегом вышла из беседки, не глядя ни на Сергея с его небесно-голубыми, теперь полными боли и понимания глазами, ни на Киру, смотревшую ей вслед с внезапным разочарованием и вопросом. Друг поднял голову, но не тронулся с места. Глафира прошла по тропинке, мимо яблонь, мимо роз, выскочила за калитку, к своей дорогой иномарке. Она села за руль, закрыла глаза, и снова зарыдала, уже навзрыд. Мир рухнул и перевернулся за один час.
*****
Позже, когда Глафира уехала, Сергей сидел в беседке, держа Киру на коленях, обняв ее хрупкое тельце. Он рассказал дочери правду:
— Кирочка, солнышко, эта женщина — Глафира Андреевна, она оказалась сестрой твоей мамы. Твоей родной тетей. Маминой сестрой-двойняшкой.
Кира откинулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Ее большие глаза стали еще больше, почти невероятных размеров.
— Сестра мамы? — прошептала девочка, — значит, она мне родная? Как бабушка Люда была родная?
— Да, детка. Очень родная.
Кира задумалась. В ее глазах зажглась новая искорка – не надежды на спасение, а простой детской радости от неожиданно обретенного родства.
— Папа, — сказала она тихо, но очень серьезно, — а у нее, у тети Глафиры, есть дети? Мальчики или девочки? — лицо Киры озарилось мечтательной улыбкой, — они же мои братики или сестрички? Мы могли бы дружить, правда? Я могла бы с ними играть, когда буду дома, рассказывать им сказки, учить их читать. Они бы приезжали в гости?
Сергей сжал дочь в объятиях, прижавшись щекой к ее тонким, светлым волосам. Он не мог смотреть ей в глаза. Он не знал ответ.
—Детка, — его голос был хриплым от сдерживаемых слез, — у тети Глафиры, наверное, есть дети. Конечно, вы могли бы дружить. Только мне кажется, она больше не приедет.
Кира замерла в объятиях отца. Потом тихо-тихо вздохнула. Ее маленькое тельце дрогнуло. Она прижалась к отцу крепче, пряча лицо у него на груди.
— Жалко... — прошептала она так тихо, что Сергей едва расслышал, — я бы их очень любила...
Над садом сгущались вечерние тени. Белые розы под окнами дома мерцали в сумерках, как призраки. Где-то далеко кричала одинокая птица. А в маленькой беседке под старой липой отец крепко держал на руках свою дочь, свою вселенную, свою боль и свою бесконечную любовь, и его могучие плечи содрогались от беззвучных рыданий. Друг поднял голову, посмотрел на них своими умными печальными глазами и тихо заскулил, уткнув морду в лапы.
******
Москва встретила Глафиру Андреевну привычным гулом, блеском витрин и ледяным ветром, пробирающим до костей. Но внутри у нее бушевал шторм, куда более страшный, чем любая непогода. Деревня Гавриловка, бледное личико Киры, усталые глаза Сергея – все это въелось в сознание, как навязчивая мелодия, которую невозможно выключить. Она пыталась вернуться в привычную колею: совещания, переговоры, просмотр финансовых отчетов. Но цифры расплывались перед глазами, а голоса сотрудников звучали как из-под воды. Единственное, что стояло перед ней с кристальной ясностью – образ племянницы.
Этим же вечером, Глафира стояла у огромного панорамного окна своей спальни в шикарной квартире. Внизу мерцал ночной город – море огней, символ ее успеха, ее власти. Но сегодня это зрелище казалось пустым, холодным, чужим. В руке она сжимала бокал дорогого коньяка, но не пила. Вкус казался пеплом.
— Отдать почку, — мысль ударила с новой силой, заставив содрогнуться. Она машинально положила руку на бок, туда, где под ребрами спал жизненно важный орган. Страх – животный, первобытный страх перед болью, перед скальпелем, перед возможной смертью или инвалидностью – сжимал горло ледяными пальцами.
— Безумие! — кричал внутри голос разума, — ты едва знаешь эту девочку! У тебя есть все: бизнес, деньги, влияние. Ты можешь оплатить лучших врачей, поиски донора по всему миру! Зачем рисковать собой?
Глафира вспомнила сегодняшнюю Танину реакцию:
— Ты готова отдать почку больной племяннице, о которой совсем недавно ничего не знала?
И свой же ответ, вырвавшийся тогда почти бездумно:
— Готова!
“Забудь,” — шептал другой голос, слабый, трусливый, — дай им денег. Много денег. Устрой их в Москве, найми сиделку, няню. Делай дистанционно. Ты же и так уже помогаешь! У тебя своя жизнь!”
Она отхлебнула коньяк. Жгучая жидкость не принесла облегчения. Вместо блеска огней мегаполиса перед глазами встала другая картина: маленькая, исхудавшая Кира, обложенная со всех сторон подушками, сидит на диване и с восторгом смотрит на очень эффектную, красивую женщину - свою тетю. Ее глаза – огромные, слишком взрослые для семи лет, полные немого вопроса и усталой покорности. Глафира вспомнила, как та слабо улыбнулась ей, как крохотная ручка доверчиво легла в ее ладонь. Как Сергей, отводя взгляд, сказал:
— Вы могли бы …. чисто гипотетически…
Желание забыть разбилось о навязчивое чувство долга и… чего-то большего. Что-то неумолимо тянуло ее обратно. Через несколько дней Глафира снова мчалась по знакомой дороге в Гавриловку.
Ещё больше историй здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)