Самолет, огромный стальной кит, разрезал серую пелену московского утра. За иллюминатором, вместо бездонной бирюзы океана и ослепительно-белых песков Палавана, плыли грязно-серые ватные облака. Глафира Андреевна Садовская, откинувшись в кресле бизнес-класса, ощущала не возвращение домой, а нисхождение в ад. Кондиционированный воздух салона казался ей ледяным после тропического пекла, пропитанного запахами соли, цветов плюмерии и мужского тела Максима.
Она закрыла глаза, пытаясь удержать образы отпуска: лагуну цвета аквамарина, где их катамаран скользил по глади, как по стеклу; жаркие ночи в вилле на сваях, где единственными звуками были шепот волн и их собственные смешанные дыхания; влажную кожу Максима под ее пальцами, его молодой, беззаботный смех, казавшийся таким же диковинным и прекрасным, как местные райские птицы.
Максим... Двадцать пять лет. Энергия, граничащая с наглостью, восхищение, льстящее ее сорокалетнему “я”, и та невинная жадность к жизни, которую она давно растеряла где-то между квартальными отчетами и сделками на миллионы. Он остался там, на острове, продлевая свой “кайф” еще на неделю. А она возвращалась к реальности - к своему королевству.
Самолет тряхнуло на посадке. Глафира открыла глаза. В них не осталось и следа от тропического блаженства. Зрачки сузились, став жесткими, как кусочки антрацита. Лицо, загорелое и, казалось бы, помолодевшее за две недели, застыло в привычной маске холодной решимости. Она поправила безупречный шейный платок из тончайшего шелка – единственный намек на экзотику в ее строгом деловом костюме цвета темной ночи. Пора было превращаться обратно — в волчицу.
Черный лимузин бесшумно скользнул по мокрому асфальту, оставляя городские пейзажи за тонированными стеклами. Серые громады офисных зданий, спешащие на работу люди с поникшими плечами под зонтиками, редкие грязные сугробы у обочин – Москва встречала ее своей привычной, депрессивной осенней красотой. Никаких ярких красок. Никакой щедрой ласки солнца.
Здание агентства «Вертикаль» взметнулось в небо стеклянным клинком. Ее клинком. Машина остановилась у подъезда. Шофер, ловя ее взгляд в зеркало заднего вида, нервно сглотнул и выскочил, чтобы открыть дверь. Глафира Андреевна вышла, небрежно кивнув. Ее каблуки отчетливо цокали по мрамору вестибюля. Звук, знакомый каждому сотруднику как погребальный звон.
Мгновенно, словно по мановению невидимой дирижерской палочки, жизнь в холле замерла. Девушка на ресепшн, только что болтающая по телефону, вжалась в кресло, побледнев. Курьер, несший папки, застыл как вкопанный. Даже лифтер, открывший ей дверь лифта, сделал это с неестественной, почти панической быстротой и замер, уставившись в пол. Воздух сгустился, пропитанный страхом и трепетом. Глафира прошла мимо них, не удостоив взглядом. Она чувствовала страх сотрудников кожей – он был ей необходим, как кислород. Это была ее необходимость, ее доказательство власти.
*****
Лифт плавно поднялся на двадцатый этаж. Двери открылись в преддверие ее владений – приемную. Секретарь Ниночка, хрупкая блондинка лет двадцати пяти с огромными, всегда немного испуганными глазами, вскочила со своего места так резко, что чуть не опрокинула чашку с кофе. Лицо ее и без того бледное, стало мертвенно-белым:
— Д-доброе утро, Глафира Андреевна! — прошептала она, запинаясь. Голос дрожал.
Глафира Андреевна остановилась. Ее холодный взгляд медленно, как сканер, прошелся по Ниночке: чуть помятая блузка, неуверенно накрашенные губы, дрожащие руки. Возвращение к реальности требовало немедленной жертвы:
— Доброе? — голос Глафиры Андреевны, низкий и резкий, разрезал тишину как нож, — это что за вид, Ниночка? Ты на помойке ночевала? Или решила, что пока хозяйки нет, можно дресс-код игнорировать?
— Н-нет, Глафира Андреевна, я… — Ниночка едва не расплакалась.
— Я - последняя буква в алфавите! — отрезала директор, — кофе. Черный. Без сахара. И чтобы через две минуты он был у меня на столе. И приведите себя в божеский вид, а то я найду кого-то, кто сможет это сделать без напоминаний!
Не дожидаясь ответа, она двинулась дальше, к своему кабинету. Но на пути стоял еще один – Петр Ильич Бородин, начальник информационного отдела, мужчина лет пятидесяти, с умным, но вечно усталым лицом. Он явно поджидал ее с докладом, но теперь, столкнувшись с ураганом, растерялся:
— Глафира Андреевна, доброе утро! Добро пожаловать! Я подготовил сводку по…
— Бородин! — Глафира Андреевна остановилась прямо перед ним, заставив его инстинктивно отступить на шаг, — Вы здесь для того, чтобы работать, а не встречать меня цветами и маршами! Ваш отчет по компании "Солнечный Ветер"? Где он? Я просила его на столе к моему приезду!
— Я… Я его досылаю последние данные, Глафира Андреевна, буквально сегодня утром… — залепетал Петр Ильич, нервно теребя папку.
— Досылаю"? "Буквально сегодня утром"? — ее голос набирал громкость, становясь металлическим, — я не просила "досылать", Бородин! Я сказала: "На столе к моему приезду"! Это какие-то новые слова в русском языке, которые я не знаю? Или Вы считаете, что мой отпуск – это повод для всех вас расслабиться? К десяти часам отчет должен быть у меня! Полный! Идеальный! И если там будет хоть одна опечатка, хоть одна цифра не сойдется – ищите себе новое место для "досылания"! Понятно?!
— Да, Глафира Андреевна, совершенно понятно! — Бородин кивал так часто, что казалось, голова вот-вот оторвется. Его лицо покрылось красными пятнами.
Глафира Андреевна фыркнула, бросив на него последний уничтожающий взгляд, и резко повернулась, направившись к массивной двери своего кабинета с табличкой “Генеральный Директор”. Она распахнула ее и вошла, громко хлопнув дверью за спиной. Звук эха прокатился по этажу. В приемной Ниночка тихо всхлипывала, уткнувшись в платок, а Петр Ильич, бледный как мел, лихорадочно листал свою папку, бормоча что-то под нос.
Кабинет встретил ее стерильным холодом и гробовой тишиной. Огромное панорамное окно открывало вид на хмурый, дождливый город. Дорогая минималистичная мебель, черный лакированный стол размером с авианосец, пара безупречных картин на стенах – все дышало бездушной роскошью и абсолютным контролем.
Глафира Андреевна сбросила пиджак на спинку кресла и опустилась в свое царское кожаное кресло. Оно приняло ее форму, но не принесло облегчения. В горле стоял ком раздражения от только что устроенного разноса. Она потянулась к кнопке вызова, чтобы потребовать свой кофе, но дверь кабинета тихо приоткрылась. На пороге стояла Ниночка. Глаза ее были красными и опухшими от слез, в руках дрожала чашка с дымящимся кофе.
— Простите, Глафира Андреевна… — девушка едва слышно прошептала, ставя чашку на стол, — Вас пока не было, звонила Тамара Николаевна… Ваша мама…
Глафира Андреевна замерла. Все ее мускулы напряглись. Холод, шедший от окна, казалось, проник внутрь и сжал сердце ледяным кулаком. Она медленно подняла взгляд на Ниночку. В ее глазах не было ни капли жалости, только нарастающее раздражение и что-то еще… глубокая, старая усталость.
— Что ей нужно? — спросила она. Голос был низким, грубым, лишенным всякой интонации.
Ниночка вздрогнула, словно от удара:
— Она просила передать, чтобы Вы перевели деньги. На ее содержание… Сказала, что уже звонила на прошлой неделе, но ей никто не перезвонил…
Тишина в кабинете стала звенящей. Глафира Андреевна смотрела не на Ниночку, а куда-то в пространство за ее спиной. Лицо ее оставалось каменным, но уголок глотки заметно дернулся.
— Как она мне надоела…— прошипела Садовская, почти неосознанно. Пальцы ее сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Потом взгляд фокусировался на заплаканном лице секретарши, — не ной. Выйди вон отсюда. Матери я сама перезвоню.
Ниночка, не смея вздохнуть, кивнула и почти выбежала из кабинета, снова прикрыв дверь. Глафира Андреевна осталась одна. Она резко откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Кофе дымился на столе, забытый. Внезапный звонок матери, как щелчок затвора, высветил картины, которые она годами держала под замком в самых дальних комнатах памяти. Картины совсем другой жизни.
Перед мысленным взором поплыл не Москва, а маленький провинциальный городок, затерянный где-то в бескрайних просторах России. Узкие улочки с покосившимися деревянными домами, пыльные дороги летом, непролазная грязь весной и осенью. Запах. Всегда один и тот же запах ее детства – смесь пыли, выхлопных газов и… чего-то тяжелого, маслянистого. Запах отца.
Андрей Семенович Садовский. Водитель самосвала. Огромный, как медведь, мужчина с руками, вечно покрытыми ссадинами и въевшейся грязью, которую не брало даже хозяйственное мыло. Его лицо вспоминалось смутно: открытое, с грубоватыми чертами, часто усталое, но всегда готовое расплыться в широкой, теплой улыбке, когда он видел свою дочь:
— Глашенька, солнышко мое! — голос отца, хрипловатый от папирос и дорожной пыли, звучал в памяти глухим эхом. Он пах бензином, машинным маслом и потом. Но для маленькой Глафиры это был запах защищенности, силы. Он катал ее в кабине своего пыльного великана, гудящего, как древний зверь, разрешал крутить огромный баранку, а она чувствовала себя королевой, правящей этим железным конем.
Мать, Тамара Николаевна… Ее образ в памяти был менее четким, более размытым, словно подернутым дымкой постоянного недовольства. Худощавая, вечно озабоченная женщина с ранними морщинками у глаз и тугим, недобрым узлом губ. Она работала на ткацкой фабрике, и домой приносила запах машинного масла другого рода и усталость, выливающуюся в придирки и тихий, но постоянный ропот на жизнь, на мужа, на его маленькую зарплату, на вечную грязь от его сапог:
— Опять ты весь в мазуте! Денег кот наплакал! Когда же мы из этой трущобы выберемся? Ее голос в воспоминаниях Глафиры был фоновым шумом, белым шумом неудовлетворенности.
Вспомнился и их дом — небольшой, деревянный, вечно нуждающийся в ремонте. Скрипучие половицы, обои, местами отклеившиеся, запах щей и жареной картошки. Но там было окно, выходящее в их крошечный садик, где летом буйно цвели неприхотливые мальвы и георгины. Там Глафира пряталась с книжками, мечтая о большом городе, о красивой жизни, о чем-то большем, чем пыль карьера и вечный запах бедности. Отец, увидев ее с книгой, всегда одобрительно кивал:
— Учись, Глашутка, учись. Умная голова сто рук стоит. Выбьешься ты в люди, — в его глазах светилась гордость и надежда.
А потом… Резкий, как удар ножа, обрыв. Школа позади. Радостное, хоть и тревожное зачисление в МГУ. Поездка в Москву казалась прыжком в другую галактику. Она еще не успела как следует освоиться в общежитии, ошалевшая от масштабов и ритма столицы, когда пришло страшное известие.
Глафира Андреевна резко открыла глаза. Вид дождливого мегаполиса за окном вернул ее в реальность. В роскошный, холодный кабинет. В жизнь, которую она выковала сама, ценой невероятных усилий, железной воли и… отречения от чего-то очень важного внутри. Ком от раздражения, вызванный звонком матери, сжался в тугой, болезненный узел в груди. Она подошла к окну, глядя, как капли дождя расплываются по стеклу, словно слезы.
Слезы, которые она не могла позволить себе пролить. Ни тогда. Ни сейчас. Она была Волчицей. Снежной Королевой. И другой жизни у нее не было. Или… была ли она когда-нибудь?
Кабинет Глафиры Андреевны, с его панорамным видом на серую, плачущую Москву, казался сейчас не крепостью, а ловушкой для воспоминаний. Образ отца, его теплая улыбка и запах бензина, растаял, уступив место куда более резкой, болезненной картине. Картине разрыва.
Москва, двадцать два года назад. Июнь. Воздух в крошечной комнатке студенческого общежития МГУ был спертым и горячим, пропитанным запахом дешевых сосисок, пыли и нервного пота сессии. За окном, вместо дождя, стояла духота предгрозья. Листья на чахлых деревцах во дворе безвольно повисли.
Глафира, восемнадцатилетняя, худая, с тенью огромных синяков под глазами от бессонных ночей, сидела за столом, заваленным конспектами. Физика. Ненавистная, сложная физика. Последний экзамен, завтра. От него зависело все – стипендия, возможность остаться в Москве, ее будущее, вырванное с таким трудом из провинциальной трясины.
Внезапный, резкий звонок телефона-автомата в коридоре заставил ее вздрогнуть. Голос дежурной по этажу, неестественно громкий:
— Садовская! К телефону! Срочно!
Сердце Глафиры ушло в пятки. Срочные звонки домой никогда не сулили ничего хорошего. Она побежала, спотыкаясь, по линолеуму, схватила трубку.
— Глаша? Голос матери, Тамары Николаевны, прозвучал издалека, сквозь помехи, но в нем была незнакомая, ледяная пустота и какая-то страшная окончательность, — папа… папы больше нет. Случилось… в карьере. Грузовик…
Дальше слова сливались в гул. Глафира прислонилась лбом к холодной стенке будки. Мир поплыл. Отец. Ее огромный, добрый папа…
— Похороны послезавтра. Билет тебе вышлю телеграммой. Жду, – голос матери был как скрежет камня.
Глафира молчала. Перед глазами стоял учебник физики. Формулы. Завтрашний экзамен. Стипендия. Если она сорвется сейчас, если уедет, пропустит… Все ее труды, ее побег, ее мечта о другой жизни – рухнут. Страх, холодный и парализующий, сковал ее сильнее горя:
— Мама… — ее собственный голос показался ей чужим, слабым, — я могу опоздать. Завтра экзамен. Последний. Решающий. Если я его не сдам…я не могу выехать завтра. Только - послезавтра, а значит приеду через три дня, — Глафира закусила губу до боли. Тишина на другом конце провода стала звенящей, тяжелой. Глафира слышала собственное прерывистое дыхание в трубку:
— Не можешь? — голос матери внезапно взорвался. Не плачем, а яростью, обжигающей и беспощадной, — твой отец лежит мертвый! Твой отец, который тебя на руках носил, который последние гроши тебе в Москву высылал! А ты не можешь?! Из-за какого-то экзамена?! Ты что, Глафира? Сердце у тебя каменное? Или стыда нет?!
Каждое слово било как молотком. Глафира сжала трубку так, что пальцы побелели. Ее собственная боль, ее страх, ее отчаянное стремление выжить – все это превращалось в щит против материнской атаки.
— Мама, ты не понимаешь! Здесь все по-другому! Если я сейчас сорвусь…
— Я ничего не хочу понимать! — кричала Тамара Николаевна, и в ее голосе уже слышались слезы, смешанные с ненавистью, — Ты – эгоистка! Бессердечная! Отец тебе жизнь отдал, а ты… ты даже проститься с ним не можешь! Чтоб ты сдохла там, в своей Москве! Чтоб тебе так же одиноко было! Больше ты мне не дочь! Слышишь?! Не звони! Не пиши! Пропади ты пропадом!»
Щелчок. Резкий, окончательный. Гул в трубке. Глафира стояла, прижавшись лбом к будке. По щекам текли горячие слезы, но внутри все замерзло. Разорвалась последняя ниточка. Она осталась одна. Совсем одна. В огромном, чужом городе. С экзаменом завтра и пустотой вместо сердца. Она вытерла лицо рукавом дешевой кофты, глядя в грязное окно коридора на серое московское небо. Боль? Да. Но еще сильнее было чувство: теперь – только она сама. Ответственность – только на ней. Жалеть себя – роскошь, которую она больше не могла себе позволить. Она повернулась и пошла обратно в комнату, к конспектам. Физика ждала. Жизнь требовала жестокости, прежде всего к себе самой.
****
В этот момент в кабинет снова заглянула секретарь Ниночка. Щеки девушки вспыхнули румянцем, губы дрожали. Переминаясь с ноги на ногу, она зашла в кабинет генерального директора и снова чуть не заплакала:
— Не вздумай снова реветь, – глядя исподлобья на секретаря произнесла сквозь зубы Глафира, — Нина, сколько тебя учить? Ты хочешь на всю жизнь остаться тряпкой, которой елозят пол? Соберись, расправь плечи, спрячь свои чувства как можно глубже, да хоть в з…у. Твои чувства никому не нужны, поняла?
— Поняла, — вздохнула Ниночка и тут же расправила плечи.
— Это другое дело, — улыбнулась Глафира и Нина сразу расслабилась, — говори! – голос генерального директора стал бархатным. Нина поняла, что “волчица” - как ее называли в офисе “за глаза”, спокойна.
— Глафира Андреевна, Вам пакет, – Ниночка аккуратно положила на стол большой конверт.
— От кого? — приподняла идеальную бровь Садовская.
— Извините, не знаю! Я разбирала почту сейчас и он был там… в стопке, — пожала плечами Ниночка. Глафира Андреевна кивнул и повела глазами в сторону двери, давая понять секретарю, что она может быть свободна. Ниночка тут же исчезла.
Глафира достала из конверта флешку и записку, на которой вместо букв был детский рисунок: дом с трубой, какие-то человечки…. вероятно семья. Человечки держались за руки и улыбались.
Глафира в ничего не поняла. Тем не менее, не спеша включила ноутбук, вставила флешку и погрузилась в просмотр.
Уже с первой минуты просмотра женщина нахмурилась. Что это значит? На диске короткое видео, снятое на пленку не слишком хорошего качества. Две маленькие девочки - лет трех строят замок на песчаном пляже какой-то деревенской речки. Рядом с ними очень красивая женщина. Женщина тоже строит замок. Малышки называют женщину мамой, а она то и дело обнимает дочерей, смеется. И вот к девочкам и их маме подходит мужчина. Вероятно глава семейства.
Мужчина целует женщину в губы и присаживается на песок рядом с дочерьми. Глаза Глафиры начинают медленно расширяться. Это же ее отец! Молодой, полный жизни, счастливый. Но… ее отец никогда не был таким. В ее воспоминаниях он был сдержанным, вечно занятым, немного отстраненным. А здесь… Он сиял.
Камера дрогнула, приблизившись к лицам девочек. Они заливисто смеялись, глядя на отца. Одна чуть прищурилась от солнца, вторая широко улыбалась, показывая крошечные зубки. И в этот момент Глафира увидела себя — трехлетнюю себя. Ту самую девочку, что прищурилась. Она узнала этот взгляд, этот поворот головы, который видела на своих детских фотографиях. Но была вторая девочка. Двойняшка? Полное подобие! Они были как две капли воды.
Глафира резко откинулась на спинку кресла, как от удара. Воздух перехватило. Это не может быть! У нее нет сестры! Никогда не было! А мама? Глафира судорожно перевела взгляд на красивую женщину на экране. Нежная, смеющаяся, строящая замки из песка… это не Тамара Николаевна Садовская! Ничего общего!
Ее мать – это резкие черты, вечное недовольство в уголках губ, холодные глаза, старомодные платья и дешевый парфюм. Они никогда не строили замков. Они едва разговаривали после смерти отца, а пять лет назад, когда у Тамары Николаевны случился инсульт, она вдруг вспомнила о дочери. Глафира не стала забирать мать к себе в Москву – их отношения были разрушены давно, – но обеспечила ей лучший частный пансионат. Между ними только вечные, сухие разговоры только о деньгах и необходимых покупках. Никакой нежности. Никакого моря. Никакой сестры!
На экране счастливая семья смеялась, обнималась на фоне песчаного замка. А Глафира сидела в своем стерильном кабинете, и мир вокруг нее рушился. Кровь отхлынула от лица, оставив мертвенную бледность. В ушах зазвенело. Она не могла дышать. Это подделка? Галлюцинация? Но отец… она была… а вторая девочка… Мать… Нет! Этого не может быть! Это невозможно!
Громкий, резкий, почти животный крик вырвался из ее горла, нарушая гробовую тишину кабинета. Она не узнавала свой собственный голос. Глафира вскочила, опрокинув кресло. Оно с глухим стуком упало на паркет:
— Нина! Нина! Срочно сюда! — ее голос гремел, срываясь на визг. Он был полон такой дикой ярости и паники, что дверь распахнулась мгновенно. Нина стояла на пороге, белая как стена, глаза огромные от ужаса. Такая “волчица” была в тысячу раз страшнее обычной строгой начальницы…
Ещё больше историй здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)