Артем Райхерт
Глава первая: Как я туда попал?
Кременкуль встретил меня тишиной, какой бывает только в местах, где время течёт медленнее реки. Посёлок раскинулся на равнине у озера, недалеко от Челябинска, словно затерянный мир, где современность соседствует с традициями. Деревянные дома с облупившейся краской, огороды, где капуста соседствует с ржавыми вёдрами, и уже новые дома «Замки», которые всем своим видом «презирали» устоявшуюся бытность. Строительство новых домов набирало обороты. Их кирпичные стены и кованые ворота резко контрастировали с окружающими деревянными избами, словно островки современности в море традиций. Местные шептались, что их скупают челябинские чиновники и бизнесмены — «для рыбалки да баньки», как выразилась продавщица из «Рассвета». Но даже эти новоделы не меняли общей картины: рядом с коттеджами всё так же скрипели колодцы, а у заборов бродили куры. Дом Культуры в самом центре — всё это создавало особый колорит места. Здесь даже воздух пах иначе — смесью дымка из печных труб, полевой мяты и чего-то вечного, вроде пыли с архивных папок.
Дом Культуры стоял особняком — с современным фасадом, с новыми пластиковыми окнами, будто зубы вставные у накрашенной старухи. Но стоило зайти внутрь, и парадокс бросался в глаза: свежий ремонт конфликтовал с уставшей техникой. Стены пахли краской, а под ногами скрипел свежий пол, но за кулисами царил хаос проводов, словно кишечник механического чудовища.
Кременкуль был тем местом, где каждая трещина на асфальте рассказывала историю. У магазина «Рассвет» старушки в платках обсуждали, чья внучка замуж выйдет, а на лавочке у почты дед Ерофей, бывший тракторист, часами гладил рыжего кота, повторяя: «Всё пройдёт, Васька. И хорошее тоже». Главной достопримечательностью считался памятник «Невернувшемся солдатам» у школы — Солдат грустно обнимал каску, грустя о товарищах и глядя в сторону леса, куда в 90-е ушли все надежды на колхозное процветание.
Но Дом Культуры оставался сердцем, пусть и аритмичным. Когда-то здесь крутили кино для работников колхоза, ставили спектакли про покорение космоса, а теперь в зале с бархатными креслами, протёртыми до блеска, собирались лишь пенсионеры на чаепития да редкие концерты ансамбля «Митрофановна».
Встреча с Геннадием Ивановичем
Он сидел в кабинете под картиной гарцующих коней, что то писал и смотрел в окно, за которым шелестела уже желтеющая к осени листва. «Знаете, почему у нас занавес новый? — спросил он, не оборачиваясь. — Глава посёлка сказал: «Культура должна в ногу с прогрессом шагать». А на аппаратуру денег — как всегда ноль. Вот и шагаем… в лаптях по паркету».
Его смех прозвучал горько, как полынь. Геннадий Иванович был из тех, кто помнил, как в 90-е за билеты на «Митрофановну» дрались, а теперь даже молодёжь предпочитала «качать» музыку на пиратских дисках. «Раньше баян плакал — люди подпевали. Теперь динамики хрипят — народ уши затыкает», — вздохнул он.
Помощь с оборудованием
Я погрузился в лабиринт проводов за сценой, где кабели сплетались в узлы, словно корни древнего дерева. Геннадий Иванович, прислонившись к стене с пожелтевшей афишей 1987 года, вздыхал: «Тут вам не Москва… У нас даже гвоздь — редкость, как гриб сморчок в декабре». Звуковая аппаратура хрипела, словно больной в лихорадке: усилитель гудел басовито, как шмель в банке, микрофоны выли на высоких нотах, а изолента на кабелях напоминала бинты на ранах ветерана.
Пока я разбирался с пультом — моя рука скользила по кнопкам, как пианист по клавишам, — Геннадий Иванович наблюдал за моими действиями с удивлением. С детства я разбирался в технике на уровне профессионала, и сейчас эти навыки были как никогда кстати. Каждый щелчок переключателя, каждый подключённый кабель — всё это было для меня родным языком, понятным с полуслова.
Детали, врезавшиеся в память:
· Свет. Люминесцентные лампы, подвешенные под потолком, мигали ритмично, будто перешёптывались с потрёпанным занавесом: «Видал ты таких чудаков? Чинят то, что давно пора в музей».
· Звук. Когда эхо пробной мелодии заполнило зал, Геннадий Иванович замер, прикрыв глаза, словно услышал голос из юности. «Чёрт… — прошептал он, сжимая ручку стула. — Так играл патефон отца, когда мы танцевали под «Рио-Риту»…».
· Кременкуль за окном. За свинцовым стеклом мальчишки гоняли мяч, выкрикивая что-то про «Зенит», а старуха Матрёна, сгорбившись под вёдрами, брела мимо ДК, будто сама Время в облике странницы.
Когда первый аккорд прорвался сквозь тишину, Геннадий вскинулся, поправил галстук — потёртый, но парадный — и произнёс негромко, почти молитвенно: «Останьтесь. А то мы тут… как скрипачи на «Титанике» — играем, пока вода колени не схватит». В его взгляде вспыхнула искра — одинокая, как свеча на заброшенном чердаке.
А я вдруг понял: моя любовь к технике и музыке — не просто хобби. Это способ связать прошлое с настоящим, как я связывал провода за сценой. И, возможно, это наш шанс дать ДК новую жизнь.
