Скрипучий, пропитанный табаком голос прорезал душную летнюю тишину кухни, заставляя мелкую дрожь пробежать по спине семилетней Киры:
— Опять за собой не убрала, мелкая дрянь? — Грохот опрокидываемой кастрюли эхом отозвался в тесном помещении. — Сколько раз тебя наказывать-то? А ну живо сюда, проклятущая дрянь!
Девочка узнала эту ноту – ледяную, напитанную ядом. Она предвещала только одно: боль. Сердце забилось, как пойманная птица. Не раздумывая, Кира рванула в свою каморку – крошечную комнатушку, пропахшую пылью и старым деревом. Ее убежище – покосившийся платяной шкаф с расшатанными дверцами. Она втиснулась в самый темный угол, поджав худенькие ножки к груди, и прижалась лбом к коленям. Слезы, горячие и соленые, текли по щекам, смешиваясь с липким потом, покрывавшим лоб и ладони. Запертые окна не спасали от тягучей, удушающей июльской жары, в комнате стоял тяжелый, спертый воздух. Тонкие пальцы вцепились в подол единственного любимого платья, выцветшего от стирок, и потянули ткань на себя, пытаясь спрятаться, исчезнуть, стать невидимой.
Грохот! Дверь в комнату с силой распахнулась, ударившись о стену и сбросив на пол кусок штукатурки.
— Сколько раз говорить, чтоб не закрывала дверь в свою берлогу?! — рявкнул прокуренный голос. — Где ты, зараза? Опять в своем долбаном ящике засела?
Сердце Киры упало. Она вжалась в фанерную стенку шкафа так сильно, что ребра заныли, пытаясь слиться с тенями. Ее найдут. Обязательно найдут. И тогда будет больно. Больно так, что все тело потом будет гореть огнем от ударов жесткого ремня.
Шаркающие шаги приблизились к шкафу. Скрипнула петля, и тусклый свет из комнаты упал на съежившуюся фигурку.
— Бабушка, пожалуйста! Не бей... — Кире удалось сглотнуть комок в горле, но дрожь в голосе выдавала ужас.
— Хныкать перестань, дрянь! — Бабуля перекосилась от злости. — Жрать – первая, а убирать – сразу «не бей»? Вылезай, пока за шкирку не вытащила! Или в подвал хочешь? Ночь посидишь?
— Только не подвал! — вырвался у Киры стон, полный настоящего ужаса. Воспоминания о прошлом визите туда заставили похолодеть кожу.
— Тогда вылезай! Кирпич, я кому сказала?! — Бабка всегда коверкала ее имя, Кира, на «Кирпич». «Ты, – говорила она, – как кирпич на моей шее, дармоедка слепая».
И девочка вылезла. Потому что страх перед бабушкиным визгливым криком, режущим душу, был сильнее страха перед болью. И потому что подвал был в тысячу раз страшнее. Туда ее отправляли за самые страшные провинности, а она всего лишь не вытерла крошки со стола и не помыла тарелку. Даже ничего не разбила. Лучше стерпеть ремень, чем спускаться туда, в сырую тьму.
Запах старой кожи ремня ударил в нос. Он пах… папой. Когда-то давно. Эта мысль, странная и горькая, помогла ей не дернуться, не попытаться закрыться руками. Если разозлить бабку еще больше, бить будут дольше и сильнее. Каждый удар обжигал кожу, оставляя полосы жгучей боли.
— Будешь еще свинячить, дрянь?! Будешь?! — вопил над ухом скрипучий голос.
— Нет, бабушка, нет, — монотонно повторяла Кира, стиснув зубы.
— Опять врешь! Почему ты везде гадишь? В кого ты такая свинья уродилась-то?!
— Я… я же не вижу… — прошептала она, голос едва слышным.
— Не смей оправдываться! Стыдно должно быть! — Бабка ткнула ее пальцем в лоб. — Если ты слепая, это не значит, что руки отсохли! Марш мыть посуду, дрянная девчонка!.. — Голос сорвался в надсадный, бухающий кашель, заставивший бабку согнуться. Кира, воспользовавшись паузой, выскользнула из комнаты на кухню. Она научилась ориентироваться в доме без трости, помнила каждый выступ, каждый угол мебели. Но вот убрать за собой идеально после еды – никак не получалось. Руки будто не слушались.
Вечером, закончив мытье посуды (бабка велела перемыть все заново, найдя пятнышко), Кира робко попросилась спать. К ее удивлению, бабка буркнула что-то вроде согласия, не обозвав дрянью и не заставив мыться в ледяной воде «перед сном». Видимо, любимый сериал уже начался.
Чистя зубы в крошечной ванной, Кира мечтала об одном: уснуть и увидеть. Во сне она снова становилась зрячей. Там был ее мир – яркий, красочный, полный красок и света, которых она лишилась после той страшной аварии. Мир, в котором она хотела бы жить вместо этой серой, ощупываемой руками реальности. Поставив щетку в стаканчик на ощупь, она уже повернулась, чтобы выйти, как вдруг позади раздался звонкий хруст и звон рассыпавшегося стекла. Девочка замерла. Стакан. Она нечаянно смахнула его. «Господи, – отчаянно помолилась она про себя, – сделай так, чтобы бабушка не услышала! Пожалуйста!» Но шаркающие шаги уже приближались к ванной. У нее похолодели руки. Это могло означать только одно. Подвал.
— Что ты опять натворила, неуклюжая дрянь?! — Бабка стояла в дверях, тяжело дыша, ее лицо было багровым от ярости. — Издеваешься над старухой? Кровопийца!
— Я… я… нечаянно… — залепетала Кира, отступая назад, натыкаясь на холодный край раковины.
— Будь ты проклята! — взвизгнула бабка. — Как к тебе по-хорошему-то?! А?! Ты вся в свою мать! Все из рук вон! Покупаю тебе вещи, а ты их – хлоп! – и нету! Стыда у тебя нет? А в школу еще просишься! Знаешь, сколько денег на твои книжки-тетрадки надо?! Ты их тоже рвать да терять будешь?! Вот побегала бы сама по магазинам, посмотрела я на тебя!.. — Бабка всегда впадала в настоящую ярость, если Кира что-то портила. Для нее каждая вещь была тяжким грузом на ее скудный бюджет.
Жесткая рука вцепилась в ворот пижамы Киры и потащила через кухню. Туда, где под старым, вытертым ковриком скрывался деревянный люк. Кира взмолилась, цепляясь ногами за пол: «Ба, нет, пожалуйста, я не хочу туда, там страшно, там кто-то есть, я его боюсь!» В ответ она услышала лишь злобное фырканье и бормотание о том, как «проклятая девчонка скоро сведет ее в могилу».
Тяжелая деревянная крышка, похожая на крышку гроба, с глухим стуком захлопнулась над ее головой, отрезая последние лучики света. Бабуля, почувствовав мнимое облегчение, поплелась к своему «святому углу» – полке с почерневшими от времени иконами.
— Прости меня, Господи, прости грешную, — затараторила она, крестясь. — Дай мне силы тащить этот крест. Не могу больше, Боженька. Я ей добра хочу, а она… никудышная! Все назло! Без ремня – никакого проку! Вся в мать свою, окаянную… — Голос ее дрожал от напускного благочестия и злобы.
Кира же стояла на четвертой ступеньке вниз, вжавшись в холодную бетонную стену, и слушала. Гробовая тишина подвала давила на уши сильнее бабушкиных криков. Она не хотела спускаться дальше. Внизу пахло сыростью, плесенью и… крысами. Самих грызунов она боялась не так сильно. Страшнее был Он. Тот, кто уже однажды пытался заговорить с ней в темноте. От его голоса она тогда закричала так, что сорвалась на хрип, и бабка, испугавшись, выпустила ее. С тех пор страх перед подвалом стал абсолютным.
Лестница жалобно скрипела под ее осторожными шагами, пока она, зажмурившись, все же спускалась вниз. «Третья ступенька… вторая…» Она прислушалась, провела сухим языком по потрескавшимся губам. «Первая». Босые ноги ступили на холодный, неровный бетонный пол. Запах сырости, затхлости и чего-то старого, мертвого, стал еще сильнее.
В дальнем углу что-то зашуршало. Потом послышалось тонкое, скребущее пищание. Крыса. Кира замерла, не решаясь сделать шаг. Она опустилась на нижнюю ступеньку, обхватила колени руками, прижала к ним мокрое от слез лицо и тихонько заныла.
И тогда к ее плечу прикоснулось нечто. Холодное. Ледяное. Как прикосновение мертвеца. По коже пробежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Девочка резко подняла голову. Кроме шуршания в углу – тишина. Ни звуков, ни новых запахов. Только этот пронизывающий холод в точке прикосновения.
— Ки-и-ра… — прошипел голос прямо у уха. Тихий, протяжный, словно ветер в щели. Девочка вздрогнула и отпрянула назад, к непробиваемой деревянной крышке люка. Крик застрял в горле.
— Ну хва-а-атит, — тот же голос зазвучал чуть дальше, но все равно слишком близко. — Мы можем подружиться, если ты успокоишься. Я не причиню тебе зла. — Голос был таким же холодным, как и прикосновение, но в нем слышалась… убедительность? Спокойствие?
— Вы… кто? — выдавила Кира, голос все еще дрожал.
— Я уже и не помню. Живу здесь… двести лет? Или триста? Не бойся. Я хочу помочь. — Пауза. — Ты хочешь снова видеть?
Слова, как тонкие ледяные иглы, вонзились в сознание. Конечно, она хотела! Хотела видеть солнце, небо, цветы, а не только вспоминать их краски в редких снах. Хотела не быть обузой. Хотела читать книги, а не слушать их урывками по радио. Существо из тьмы рассказало ей, что нужно сделать для этого.
— Нет! Я не буду! — вскрикнула Кира, отшатнувшись. От ужаса предложения во рту пересохло, глотать было больно, будто глотала битое стекло.
— Почему? — Голос звучал спокойно, почти ласково.
— Мне страшно. Бабушка… накажет…
— Не бойся. В этом нет ничего страшного. Ты будешь видеть даже в темноте. Больше никто не ударит тебя ремнем. Тебе нужно лишь… открыть люк ночью.
— Мне нельзя ночью выходить из комнаты! Бабушка говорит – грех. Бог накажет.
— А ты… веришь в Бога? — Голос стал тише, интимнее.
— Я… не знаю… — растерялась девочка.
— Он ответил тебе хоть раз? На твои молитвы? На твои слезы?
— Нет, но… — голос Киры прервался.
— Он не ответит. Ему нет дела до тебя. — В голосе существа впервые прозвучала… твердость? — А я могу вернуть тебе зрение. Ты можешь помочь мне в этом. — Фраза повисла в темноте.
Кира снова почувствовала прикосновение, на этот раз к волосам. Оно было уже не таким ледяным, скорее… прохладным. И странно успокаивающим. По телу разлилась тяжелая, приятная истома. Веки налились свинцом. Мысли спутались, и девочка провалилась в глубокий, беспробудный сон, прямо на холодных ступенях.
Утром крышка люка с грохотом откинулась. Резкий свет ударил по глазам даже сквозь закрытые веки.
— Вставай, дрянь! — пронзительный крик бабки вернул ее в реальность.
На завтрак – ненавистная бабкина «радость»: вареная морковь и свекла в каком-то кисло-сладком соусе, превратившиеся в безвкусные, скользкие комки. Поковырявшись вилкой, Кира с трудом проглотила кусочек картошки. Отвратительный вкус отбил всякий аппетит. Дождавшись, пока бабка, ворча: «Нечего баловаться с едой, дрянь! Доедай и мой!» — вышла в сад, девочка быстро сбросила содержимое тарелки в мусорное ведро.
Весь день прошел в уборке. Руки двигались автоматически, а мысли были заняты только одним: существом из подвала и его предложением. Было ли это наяву? Или страшный сон? Но сон был слишком… реальным. Осязаемым. Чудище обещало чудо – зрение. Но разве чудищам можно верить? Она знала из сказок – они всегда злые. Обманывают. Но… что если это единственный шанс? Единственная надежда вырваться из этой темноты и вечных побоев? Мысль, как червь, точила ее изнутри, сея зерна сомнения и… соблазна.
После обеда к бабке пришла соседка, Марфа Петровна. Киру отослали в комнату: «Сиди тут и не высовывайся, дрянь!» Женщины уселись на кухне, и вскоре до Киры донеслись приглушенные голоса, полные яда и сплетен.
— Ну на кой ляд ей эта школа для дебилов? А? — визгливо несся бабкин голос. — Они ж там все слепые! А мне: книжки покупай, форму покупай, тетрадки покупай! На кой ей книжки, если она нихрена не видит?!
— Так там, Галя, спецшрифт, — вставила соседка. — Брайля, кажись. Ручками читают.
— Ох, навязал Господь на мою шею Кирпич! — Бабка запричитала. — Всю посуду перебила, никудышная! Вся в мать свою окаянную! После той аварии, что невестка моя «ненаглядная» устроила, вся жизнь коту под хвост! Она ж за рулем была! Поехали в кино, развлекаться! И до чего довело? Ребенок – инвалид навек! Говорила я им… — Голос сорвался на показные рыдания. — А твой-то сынок как? Хороший парень, слышала?
Они болтали до самого вечера, чавкая печеньем, поливая грязью «нерадивую» внучку и ругая «нынешнюю молодежь». После ухода соседки бабка, обнаружив «недостаточно чисто» вымытую чашку, снова набросилась на Киру. Ремень свистнул в воздухе, оставляя новые жгучие полосы на тонких руках. «Опозорила перед людьми! Дрянь!»
Девочка лежала на своей узкой кровати в душной комнатушке, уткнувшись лицом в подушку, пропитанную запахом пыли и детских слез. Где-то назойливо жужжала муха, бьющаяся о стекло. Слезы текли сами собой, горячие и горькие. Когда из бабкиной комнаты донесся ровный, громкий храп, Кира перестала плакать. Она села на кровати, вытерла лицо рукавом старой пижамы. Внутри что-то затвердело. Решение пришло само, холодное и четкое. Она осторожно встала, прислушалась. Храп не прерывался. Дверь открылась беззвучно – она давно научилась этому. На цыпочках прошла на кухню. Сердце бешено колотилось. Она отодвинула краечек коврика, нащупала шершавое железное кольцо люка. Потянула изо всех сил. Тяжелая крышка не поддавалась. Отчаяние начало сжимать горло. Она попробовала еще раз, упираясь ногами в пол.
— Попробуй еще, — прошептал знакомый шипящий голос прямо из-под крышки, будто из самой земли. — Я помогу.
И крышка вдруг легко, почти беззвучно, приподнялась и откинулась. Черный провал подвала зиял перед ней, как пасть.
Кира медленно спустилась вниз, по знакомым скрипучим ступеням. Снова села на нижнюю, холодную ступеньку. И сразу ощутила его Присутствие. Оно витало в воздухе, тяжелое, осязаемое. На этот раз от него веяло не холодом, а… странным, глубоким теплом. Теплом, которое обволакивало, обещало защиту. Оно вливало в нее уверенность. Доверие к существу из тьмы росло, как ядовитый гриб после дождя.
Они долго говорили в темноте. Существо рассказало, что бабка своими молитвами и иконами пытается изгнать его из подвала, из его дома. Но она – не настоящая хозяйка.
— Почему ты терпишь ее побои? — спросил голос, и в нем прозвучало что-то похожее на искреннее недоумение. — Я бы не стал терпеть.
— Я привыкла… — тихо ответила Кира. — Она всегда так… С тех пор как родители…
Существо, будто почувствовав ее грусть, сменило тему.
— Ты решилась? Готова получить зрение, дитя мое? — Голос звучал мягко, как шелк, но с металлическим отзвуком где-то в глубине.
— Я боюсь, — прошептала Кира. — Честно-честно боюсь. — Слезы снова навернулись на глаза.
— Страх естественен. Но поверь, в этом нет ничего ужасного, — успокаивал голос. — Ты увидишь мир *моими* глазами. А утром… зрение будет твоим. Представь только!
— А… как это будет? — робко спросила Кира после долгой паузы. Решение созрело. Надежда победила страх.
— Очень просто. Ты ляжешь спать. Доверишься мне. А утром, как только проснешься, сразу спустишься сюда. Не медля. Главное – не забудь открыть люк на ночь. Я приду. Мы… поиграем. Я стану тобой. Всего на чуть-чуть. Ты даже не почувствуешь. Ты будешь видеть сладкий сон.
Последние слова эхом звучали в голове Киры, пока она осторожно закрывала люк и пробиралась обратно в свою комнату. «Он станет мной?» – проносилось в голове. Но желание видеть было сильнее. Она молилась только об одном: чтобы бабка не проснулась ночью и не увидела открытый подвал. Иначе – смерть.
Лежа в постели, Кира представляла, как завтра утром она зажмурится от яркого, ослепительного солнца. Как увидит голубое небо, зеленые листья за окном, цвета своей комнаты. Она побежит к бабуле, крикнет: «Я вижу!» И бабушка… бабушка наконец-то перестанет злиться? Может быть… Надежда, сладкая и обманчивая, убаюкала ее. Она уснула быстро, уставшая от страхов и мечтаний.
Ночью она проснулась. Резко, будто от толчка. В комнате было темно, но она… видела. Четко, ясно, будто в сумерках. Каждый угол, каждую щель в полу, пылинки в луче уличного фонаря, пробившегося сквозь щель в шторах. Это не удивило ее. Во сне возможно все. Она встала. Тело двигалось плавно, почти бесшумно. Босые ноги не чувствовали холода пола. Она вышла в коридор и подошла к двери бабушкиной комнаты. Тихо, беззвучно повернула ручку.
Запах ударил в ноздри – смесь пота, старого тела, лекарств и дешевых сигарет. Бабка лежала на спине, раскинувшись на продавленном матрасе, громко и хрипло храпя. Желтая ночнушка задралась, обнажив дряблую, покрытую пятнами кожу живота. Лицо Киры, вернее, то, что управляло им сейчас, скривилось в гримасе глубочайшего отвращения. Дверь тихо закрылась за ней.
Раздался душераздирающий вопль. Короткий, обрывающийся хрипом. Но дом стоял в глухом тупике, на отшибе деревни. Никто не услышал. Потом – глухие удары, чавкающие звуки, резкий, сухой хруст. И наступила тишина. Глубокая, мертвая тишина.
Кира проснулась на рассвете. Она была вся в холодном поту, как после самого страшного кошмара. И… она видела. Темные балки потолка, трещинку над окном, пыль, танцующую в первых лучах солнца. Она видела! Восторг, чистый и всепоглощающий, затопил ее. Сердце забилось, как птица в клетке. Она забыла про страшный сон, про слова существа: «Как проснешься – сразу вниз». Ей нужно было срочно поделиться радостью! Сказать бабушке!
Она вскочила с кровати, оглядываясь с жадным любопытством. Коробочки на тумбочке, разноцветные пакеты в углу – каждый предмет вызывал восторг. Она выбежала в коридор и подбежала к бабушкиной двери. Она была закрыта. Бабушка, обычно встававшая с петухами, еще спала? Кира осторожно постучала. Тишина. Она толкнула дверь.
Беспорядок. Скомканные, сбитые простыни. Тяжелый, тошнотворный запах крови и чего-то еще, невыразимо ужасного, ударил в нос. Посреди постели лежало тело бабки. Голова была запрокинута, глаза вылезли из орбит и остекленели, полные немого ужаса. Редкие седые волосы растрепались по подушке. Шея… шея была неестественно вывернута, почерневшая, с глубокими, рваными следами. И повсюду… следы укусов. Диких, звериных.
Картина ужаса ворвалась в сознание Киры вместе с обрывками ночных воспоминаний. Это не сон. Это было наяву. Но вместо ожидаемого ужаса, оцепенения, крика, в ней поднялось… другое. Облегчение. Огромное, всепоглощающее. И странная, тихая радость. Словно с плеч свалился страшный, неподъемный груз. Она постояла еще мгновение, просто глядя. Потом развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь.
На кухне было еще полутемно. Занавески плотно закрывали окна. И из открытого люка подвала тянуло ледяным сквозняком. Он выл тихо, жутко, как голодный зверь, заманивающий добычу в свою нору. Черный провал манил, звал. Кира подошла к краю и без колебаний начала спускаться по скрипучей лестнице в сгущающуюся внизу непроглядную тьму. Казалось, тьма сама поднималась ей навстречу, обволакивая.
«Я все сделала правильно?» — ее детский голосок прозвучал негромко, но отчетливо, разбивая зловещую тишину подвала.
Ответ пришел не снаружи. Он прозвучал внутри ее головы. Ясно, властно, наполняя каждую клеточку холодным удовлетворением и нечеловеческой силой:
«Ты большая молодец. Наконец-то мы… полноправные хозяева этого дома.»