Судья спустила очки на самый кончик носа и, глядя поверх тонкой оправы, зачитала заключение из раскрытой красной папки с тиснёными золотыми буквами на обложке:
– Брак, зарегистрированный 21 мая 1983 года отделом ЗАГС Октябрьского района Управления ЗАГС Липецкой области, актовая запись №…, между Коротаевым Михаилом Ивановичем и Коротаевой Светланой Олеговной, расторгнуть, о чём сделать соответствующую запись в книге актов гражданского состояния.
Страна уже давно была другая, а папки для бумаг – будто бы наследие той, которая так любила сочетания алого и золотого. Как и формальные, казённые слова. Даже в таком личном деле.
Михаил опустился в жёсткое продавленное кресло с дерматиновой обивкой противного светло-коричневого оттенка и лоснящимися деревянными подлокотниками и прикрыл глаза, не увидев, как неодобрительно сдвинула в его сторону накрашенные брови судья. Оставшийся стоять адвокат в ответ только пожал плечами.
Тридцать пять лет… Тридцать пять!.. Михаил прижал пальцы к левому виску, пытаясь унять бешено бьющуюся жилку.
Судья продолжала монотонно талдычить, перечисляя безучастным тоном длинный список того, на что «признано право собственности» за теперь уже бывшей супругой Михаила.
Как же её зовут, эту судью? Почему-то Михаила очень сейчас заинтересовал этот вопрос, в этот момент он был гораздо важнее всех перечислений: домов, квартир, машин, долей в бизнесах. Как же её зовут? Как, чёрт возьми? Ирина Михайловна? Оксана Владимировна? Почему эти сочетания возникали сейчас в его голове? Твою мать, ведь в начале каждого заседания в течение нескольких месяцев пристав исправно объявлял это долбанное имя! Как её зовут?
Он снова открыл глаза. За затемнёнными линзами эти движения век были почти невидимы для людей, набившихся в маленький зал. Вороньё. Слетелись. Перевёл взгляд с судьи на жену. Да, конечно, бывшую жену. Надо начинать привыкать. Время от времени прикладывает к глазам платок, но слушает внимательно. Михаилу даже показалось, что в какой-то момент губы её искривились в улыбке. Или не показалось? Вот зять – тот не скрывает торжества. Обнимает дочь за плечи, вроде успокаивает, поддерживает, но довольно кивает на каждый пункт длинного списка. А что сама дочь? Смотрит в пол. Неужели стыдно? Или просто боится поднять глаза на отца?
Наконец, женщина в золотых очках закончила свою речь, что-то спросила – что именно, Михаил даже не пытался понять. Ей никто не ответил. Тогда судья устало кивнула, захлопнула папку и вышла из зала через свою дверь. Она всегда и появлялась, и исчезала через свой собственный выход. Интересно, что там? За этой филёнкой, выкрашенной дешёвой масляной краской? Комната отдыха, в которой Анна Михайловна пытается отгородиться этой белой дверью от сотен чужих судеб, которые не смогли «жить долго и счастливо»? Точно! Анна Михайловна! Может, там она сейчас плеснула себе в стакан коньяку из начатой бутылки и выпила залпом, не смакуя, не морщась и не закусывая? Михаил облизал пересохшие губы. Ох, как же он напьётся сегодня! Непременно напьётся!
Светлана спрятала платок в сумочку (весной купили в Париже), надела солнечные очки (Милан, прошлое лето), пожала руку своему адвокату, прилизанному хлыщу в двубортном пиджаке, и прошла к выходу, даже не повернув головы на Михаила. Следом прошествовали зять с дочкой – зять с победной миной на лоснящемся лице, а дочь так и не подняла голову, делая вид, что её очень интересует старая, ещё советская паркетная кладка.
На плечо Михаилу легла рука, и голос его адвоката тихо произнёс:
– Всё закончилось, Михаил Иванович.
Михаил кивнул. Адвокат помялся немного, но всё-таки сказал:
– Зря вы не стали бороться. Шансы были. Хорошие шансы.
Михаил накрыл его руку своей ладонью, похлопал ободряюще:
– Всё нормально, Серёжа. Всё так, как должно было быть. Осталось решить, как должно быть дальше.
***
Михаил погремел ключами, толкнул дверь, переступил через порог. В зимних сумерках неосвещённая квартира выглядела почти враждебно. Он уронил мокрое пальто прямо на мраморный пол прихожей. Из-за угла выглянула кошка, неодобрительно посмотрела на растекающуюся лужу, но всё же подошла, потёрлась об ноги. Михаил наклонился, рассеяно погладил серую выгнутую спину, а потом, не разуваясь, прошёл в гостиную. Кошка, дыбя шерсть на грязные следы, проследовала на цыпочках за хозяином. Тот подошёл к окну, резко раздвинул тяжёлые шторы, оборвав пару крючков и не обратив на это никакого внимания. Постоял, вглядываясь то ли в собственное отражение в тёмном стекле, то ли в бешенный танец мокрых февральских снежных хлопьев, пытающихся продлить зиму и храбро, отчаянно и бессмысленно умирающих в чёрных лужах. Да, бессмысленно. Пожалуй, самое подходящее слово. К чему подходящее? Да ко всему. К жизни.
Михаил отклеился от окна, чуть не споткнулся, матюгнувшись, об кошку. Хотел было двинуть её ботинком, но решил, что это не только бессмысленно, но ещё и как-то низко и подло. Открыл сервант, осмотрел выстроившиеся в несколько рядов бутылки, выбрал ту, на этикетке которой было изображено самое большое число, сорвал фольгу, вытащил зубами пробку и хотел было приложиться к горлышку, но в последний момент остановился, хмыкнул теперь уже своему отражению в дверце серванта, снял со стеклянной полки тяжелый бокал и плюхнулся в кресло. Плеснул себе, сделал большой глоток, чуть поморщился и долго смотрел, как сползают по толстым стенкам тяжёлые маслянистые капли. Налил ещё, снова выпил, откинулся на спинку, закрыв глаза. Посидел так минут пять, не двигаясь.
Кошка запрыгнула на стеклянный столик, брезгливо понюхала пустой стакан, чихнула, перебралась на подлокотник кресла, поднырнула под руку замершему в нём мужчине, юркнула к нему на колени, потопталась, устраиваясь там, и требовательно мяукнула. Михаил открыл глаза, сощурился на кошку, погладил, снова нахмурился.
Что-то было не так. Да, понятно, что именно – он только что развёлся после тридцати пяти лет брака. Это ясно. Но что-то не так было не с ним – с самой квартирой. Он осмотрел гостиную, поднялся, переложив мурчащий комок в кресло, заглянул в одну спальню, в другую, дёрнул на кухне дверь большого холодильника, постоял, глядя на засохший огрызок ветчины и пустую яичную полку, в ванной ополоснул ледяной водой лицо, в очередной раз поизучал собственное отражение в зеркале: тяжёлый, гладко выбритый подбородок, нависшие из-за бессонницы последних нескольких недель веки и тяжёлые мешки под глазами с тонкими красными прожилками – спасибо той же бессоннице. Посреди высокого лба – не разглаживаемые уже давно складки, которые будто бы стали ещё глубже. Старый шрам на верхней губе – память о боевой молодости. Да, выглядит он сегодня не ахти. Но в целом, если не придираться, всё то же – так, лишь пара новых объяснимых штрихов. Временных.
Он вернулся в гостиную, согнал кошку, снова налил себе виски, но тут же вернул бокал на стол, не сделав даже глотка. Тишина. Вот что не так. Вся жизнь этой квартиры всегда была наполнена звуками. Голос жены, без остановки вываливающий на него, вернувшегося с работы и вот так же сидящего в кресле в ожидании ужина, дневные новости: свои, всех своих подруг и их детей и внуков, реже – дочери. Гул от постоянно работающего на канале с мелодрамами телевизора. Шипение и шкворчание, доносящиеся с кухни. Пиликанье отстиравшей машинки. Те звуки, которые превращали квартиру в жилище. Его жилище. Да, этих звуков здесь не было уже пару месяцев, но в это время всё равно здесь было шумно: постоянно звонил телефон, по громкой связи, сменяя друг друга, кто-то всё время говорил. Жена сперва что-то пыталась объяснить, потом что-то требовала, потом обвиняла. Её сменял голос дочери, запинающийся и иногда переходящий на слёзы. Зять с его нагловато-заискивающими интонациями – Михаил до знакомства с Антоном даже не знал, что такие сочетания вообще возможны. Адвокат Михаила, Сергей, убеждающий, что всё можно поделить по закону, поровну. Адвокат Светланы, уверяющий, что то, что уже переоформлено на жену и дочь, принадлежит только им, и никакому разделу не подлежит.
И вот теперь это всё закончилось. И вместо всех этих звуков – тишина. Михаил провёл по лицу рукой, помассировал начинающий ныть затылок. Пожалуй, тишина – не так уж и плохо. Уж точно он был рад, что кончились эти выматывающие душу торги. Хотел бы он вернуть те звуки, из прошлой жизни? Пожалуй, тоже нет. Уж лучше эта тишина.
И тут же сам её нарушил – достал из кармана телефон, нажал несколько раз на экран и приложил аппарат к уху:
– Витя? Да, закончилось. Нормально. Ты занят? Вот и хорошо. Приезжай. Да, один. И это, – Михаил вспомнил про ветчину в холодильнике. – Пожрать привези, ладно?
Минут через сорок по окнам полоснул ксеноновый свет фар, белые пятна пробежали туда-сюда по стенам, отразились от стёкол серванта, и во дворе, заехав передними колесами в снежно-грязную жижу того, что должно было быть газоном, припарковался чёрный внедорожник. Хлопнула дверца, пискнула сигнализация, а ещё через минуту раскрылась входная дверь квартиры, принимая гостя. Высокий плечистый мужчина с короткой стрижкой и такой же тяжёлой нижней челюстью, как у Михаила, не выпуская из левой руки пакет, поднял правой валяющееся посреди прихожей пальто, повесил на крючок, разулся и прошёл в гостиную. Увидев спящего в кресле Михаила, аккуратно поставил пакет рядом со столиком, усмехнулся на еле начатую бутылку виски и полный стакан, ушёл в спальню и тут же вернулся с тяжёлым ворсистым покрывалом, бережно укрыл хозяина квартиры и, забрав пакет, вышел на кухню.
***
Михаил проснулся оттого, что в глаза бил яркий свет, а по коленям расхаживала кошка, яростно мяукая. Он, не глядя, спихнул кошку, высвободил из-под непонятно откуда взявшегося пледа руку, прикрыл лицо ладонью и только тогда попробовал приподнять веки – светило из окна. Видимо, уже наступил день. В виски колотила головная боль, затылок ломило, а во рту было так сухо, будто он неделю не видел воды. С кухни доносился приглушённый и неразличимый гомон работающего телевизора, шум воды и стук посуды. Михаил поднялся, снова поморщился от головной боли, с отвращением посмотрел на начатую бутылку на столике. «И как люди пьют эту гадость?» – промелькнула было мысль, но думать тоже было больно. Тогда он прошаркал на кухню. Там вовсю хозяйничал Виктор: на столе дымилась чашка чёрнющего кофе, на тарелке горкой были сложены бутерброды с любимой «Докторской» (привет полуголодной юности), а на сковороде доходила яичница с ярко-жёлтыми глазами.
– Чего не разбудил? – Буркнул Михаил.
– Я пытался, – оскалился Витька. – Но ты такие песни носом выводил, что даже Дашка к тебе подходить боялась.
Сейчас Дашка совсем не выглядела испуганной – тёрлась об ногу Виктора и требовательно мяукала в сторону колбасы.
– Башка трещит, – пожаловался брату Михаил.
Тот снова показал зубы:
– С чего? Там убавилось грамм сто от силы. Или это была не первая бутылка.
– Первая. Хотел нажраться. Но ты ж знаешь, я не очень по этому делу.
Витька согласно кивнул:
– Знаю. На, держи.
Он выложил на край какие-то таблетки, достал из холодильника бутылку «Боржоми». Михаил забросил разом все пилюли в рот, приложился к ледяному горлышку, запрокинул голову и в три глотка высосал всю минералку.
– Да, алкаш из тебя так себе. Кофе пей.
Пока брат жадно закидывал в себя завтрак, Виктор молча сидел, подперев кулаком подбородок. Но когда Мишка закончил и встал из-за стола, рявкнул:
– Посуду мой. Некому за тобой больше ухаживать.
Михаил пошвырял тарелки и чашки в раковину, буркнул:
– Потом помою.
В гостиной Виктор переставил бутылку обратно в сервант, отнёс бокал на кухню, с видимым сожалением вылив содержимое поверх немытой посуды, вернулся и сел напротив Михаила.
– Что думаешь дальше делать? Как жить?
Михаил потёр успокаивающиеся виски.
– Не знаю. Думать надо. И как жить, и зачем.
– Дурацкие разговоры. Что значит – зачем? Надо. Мать говорила…
– Мать много чего говорила! – Зло перебил Михаил. – Говорила, что не надо мне на ней жениться. А потом говорила: «Вот бы, Витька, тебе такую жену, как у Мишки». Помнишь?
Виктор кивнул.
***
Он помнил. Помнил, как Мишка, здоровый молодой парень, пришёл как-то вечером с танцев и, уплетая мамины щи, будто о каком-то пустячном деле, ляпнул:
– Мам, я жениться решил.
Витька боялся шелохнуться на стуле, как бы не выгнали – он тут же на кухне делал уроки. Мать спокойно поставила рядом со старшим сыном тарелку макарон по-флотски, вытерла о фартук руки и села сбоку.
– Что за девочка?
– Да там, из Липовки. Тёть Оля познакомила.
Мишка отодвинул пустую тарелку, подтянул с макаронами.
– А семья какая?
Сын пожал плечами – зачем ему семья, жить с родителями невесты Мишка не собирался.
Он доел, залпом выпил чашку смородинового компота, щёлкнул Витьку по вихрастой макушке и отправился спать.
На утро мать пропала. На столе была записка с лаконичной фразой «Буду в субботу». Суббота должна была наступить послезавтра.
Через два дня, ближе к вечеру, мать появилась на пороге в какой-то затрапезной кацавейке, в чёрном линялом платке и в войлочных чунях. Уронила прямо на пол непонятный узелок, села, сложив по привычке руки на обтянутых старой латанной юбкой коленях, и прямо от двери заявила:
– Не женись, Миша. Плохие они люди…
***
Михаил снова помассировал виски.
– А ты знаешь, куда она тогда ходила? Она к Светкиной родне в деревню поехала. Узнала, где дом их, постучалась, сказалась погорельцем, помощи попросила. Ну её бабка Райка с порога и послала от всей души, как умела. Так мать к соседям пошла. Те приютили на ночь, а она у них всё про мою родню будущую и выспросила. А на другой день к другим соседям. Для статистики, слышь? Перепроверила информацию.
Витька хмыкнул.
– Штирлиц в юбке.
Мишка тоже улыбнулся, но тут же снова посерьёзнел.
– Не дожила хоть… Царствие небесное.
Оба перекрестились. Башенные часы в углу начали отсчитывать десять.