Мы с Матвеем обожали заброшки. С детства лазили по полуразрушенным сараям, потом переключились на недостроенные дома, а к семнадцати годам уже не могли сосчитать все места, где побывали. В каждом — своя история, свои тайны. Но некоторые посещали мои ночные кошмары даже спустя годы. Сегодня расскажу о нашей последней вылазке — той, после которой всё изменилось.
Все началось с Зениграда. Я наткнулся на упоминание об этом месте в глухих уголках интернета, где обитают сталкеры и диггеры. Бывшая военная часть времен СССР, заброшенная шестьдесят лет назад. Рядом — подземное хранилище неизвестного назначения. Ходили слухи о пропавших там людях, о призраках, о чем-то необъяснимом. А потом входы внезапно заварили.
Матвей поначалу отнесся скептически.
— Опять твои страшилки, — фыркнул он, но в глазах уже загорелся азарт.
Он всегда был таким — сначала сопротивлялся, а потом втягивался с удвоенной силой. Как товарный поезд: тронулся с места — уже не остановишь.
Через сутки мы вышли на станции «Аннушкино» и отправились в сторону Кордона. Осенний лес был красивым, почти идиллическим — рыжие листья, тишина. Но чем ближе мы подходили, тем сильнее сжималось у меня в горле.
— Военная база 141 — Зениград, — прочитал Матвей, тыча пальцем в проржавевший указатель.
Перед нами стояли полуразрушенные казармы, проходная с выбитыми окнами, всё заросшее плющом.
— Говорят, тут даже офицеры вешались, — пробормотал я.
— Мистика? Люблю, — Матвей потер руки.
Мы нашли дыру в ограждении. Проволока была рыжей, будто проржавела насквозь, а таблички предупреждали: «ОПАСНЫЙ ОБЪЕКТ», «СЕТКА ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ». Но током нас не ударило.
Главный вход в хранилище оказался заварен. Металлическая дверь со штурвалом не поддавалась, сколько мы ни бились.
— Кто-то очень не хочет, чтобы мы туда попали, — заметил я.
— Ищем другой вход, — отрезал Матвей.
Мы почти отчаялись, когда он заметил люк, присыпанный землей. Ржавая лестница уходила вниз, в темноту.
Спуск был жутким. Лестница скрипела под моим весом, стены тоннеля облеплены кабелями, а с потолка свисала какая-то черная плесень. Воздух пах затхлостью и чем-то кислым.
— Ты это слышишь? — спросил я, когда впереди раздались шаги.
— Крыса, — буркнул Матвей.
Но шаги были слишком тяжелыми для крысы.
Потом я увидел *Его*.
Тень на границе света. Высокую, с неестественно длинными конечностями. Она стояла и смотрела.
— Там кто-то есть! — прошептал я.
Матвей направил фонарь — тень метнулась в сторону и исчезла.
Мы шли дальше, пока не уперлись в тупик с запертыми дверями. Матвей нашел вентиляционный лаз.
— Я пролезу, — заявил он и исчез в темноте.
Я остался один.
Тишина давила на уши, а в голове нарастал гул. Я вдруг понял: на поверхности тоже не было звуков. Ни птиц, ни ветра. Только этот гул.
Потом раздался крик.
— Егор! — голос Матвея был искаженным, будто сквозь воду. — Тут труп… и бочки…
Он говорил что-то про сон, голос прерывался.
Я полез за ним.
Комната, в которой он лежал, была залита маслянистой жидкостью из проржавевших бочек. На одной из них — желтый треугольник с непонятным символом. Матвей спал, а рядом — разлагающийся труп.
Я вытащил его наверх.
Он очнулся только на станции.
— Травят нас, суки… — бормотал он.
Через три дня у него поднялась температура. Потом появились язвы, кровавый кашель. Врачи говорили про «неизвестный вирус, похожий на чуму».
Матвей умер в карантине.
А я… я всё ещё здесь.
Вирус убивает меня медленно. Каждый день — новые боли, новые лекарства, которые не помогают.
Но самое страшное — *Оно* пришло со мной.
По ночам, когда морфин притупляет боль, я вижу Его.
Тень в углу палаты.
Высокую, с длинными руками.
Оно ждёт.
Скоро я присоединюсь к Матвею.
И, может быть, тогда Оно наконец отведёт взгляд.