Лежал я как-то в ванне, и стал рассматривать своё изрядно пожившее и потрёпанное тело. Жизнь оставила на нём столько всяческих отметин, что получается целая история с географией. Начну, пожалуй, снизу.
На левой стопе у меня приличных размеров рваный шрам, который от многих лет топтания по нему сгладился и побелел, а когда я его "заработал" в шестилетнем возрасте, был очень страшным (и, как мне тогда казалось, даже смертельным). А появился он у меня на моей первой "браконьерской" рыбалке. Жили мы тогда на окраине хутора Терновка Сталинградской области, возле наших домов был глубокий овраг, в котором после весеннего разлива местной реки Арчеда образовалось озеро. В этом водоёме оказалось много рыбьей молоди и, когда под жаркими лучами весеннего солнца он стал мелеть, мы случайно увидели, что рыбы там, как в хорошей ухе. Сначала мы пытались её ловить руками, но по уши (буквально) измазавшись в глине, и, поймав всего несколько рыбёшек, решили перейти на "промышленный" лов. Один из моих друзей принёс новый бабушкин пуховый платок, из которого, привязав к нему две палки, сделали бредень и стали им ловить. Вот в процессе этого брожения в мутной воде я и наступил на осколок бутылки на дне, распоров ногу до кости. Когда я кое-как доковылял до дома (весь мокрый, грязный, окровавленный), но счастливый, потому что принёс домой целую кастрюльку маленьких чекамасиков (окуньков), серушек (плотвичек) и прочей рыбьей мелочи – мама была в шоке. После того, как она меня отмыла, обработала мою рану, я стал просить, чтобы она пожарила мой улов. Вкус той рыбы мне запомнился на всю жизнь, и я до сих пор люблю, чтобы рыба была прожарена до хрустящей корочки. Да, благодаря моему ранению, порки за испорченный платок я избежал.
На правой ноге ноготь большого пальца изуродован с детства. Сам я эту историю помню смутно, но мне это неоднократно рассказывала мама и, поэтому я знаю всё с подробностями. Было это летом (так давно, аж - жутко сказать!) 1954 года, в солнечной Армении. Отец мой в то время был каким-то политработником, каким точно – я не знаю. Времена были "весёлые", недавно умер "великий вождь всех народов" - Сталин, в Москве происходила борьба за власть, о которой до народа доходили только смутные отголоски, а знать хотелось не только то, что писали в газетах. В те времена и родилась поговорка: «Есть обычай на Руси – ночью слушать Би-Би-Си». Для того чтобы слушать "вражеские" голоса нужен был радиоприёмник с коротковолновым диапазоном, и отец мой принёс со службы танковую радиостанцию, для питания которой использовался аккумулятор. Я в то время, наверное, уже интересовался техникой и, в процессе исследования опрокинул аккумулятор себе на ногу, получил химический ожог и отметину на всю жизнь.
На сгибе правой стопы у меня следы большого ожога. Ожог этот я получил перед призывом на службу. Довелось мне какое-то время поработать дояром. Должность моя называлась "мастер машинного доения" и в мои обязанности входило обслуживание всей техники для механической дойки (всякие моторы, насосы, доильные аппараты и т.п.), а также подогрев воды для мытья коров, доярок и доильных аппаратов. Работа, кстати, была не из легких. Со стороны посмотреть – чистой воды бездельник. Два раза в день приезжай на работу, запусти (нажав на кнопочку) всю эту технику и по окончании дойки – выключи. Главная трудность (для меня) состояла в том, что коровам первый раз приспичивало подоиться в пять часов утра. Значит - мне надо было встать в четыре с минутами, чтобы успеть на своем «железном коне» (мотоцикле марки «ИЖ») домчаться к назначенному времени. А я возвращался с вечерней прогулки с друзьями-подругами часа в три ночи. Как меня будили – история отдельная. Доходило до того, что очередная дежурная доярка (в обязанность которой входило меня будить), исчерпав все способы (вербальные и тактильные – то есть словесные и дёргально-толкальные), брала ведро воды и обливала меня (потом, много лет спустя, они смеялись, что готовили меня к флотской службе). Поэтому, сделав все для обеспечения процесса доения, я ложился спать. А проснувшись, выпивал три литра парного молока (от самой лучшей коровы из всего стада) с хорошей краюхой свежеиспечённого хлеба. С тех пор молоко не пью – напился на всю жизнь. Так вот, однажды, для разжигания водогрейной печи я плеснул в неё банку бензина и стал его поджигать, не обратив внимания на то, что нога у меня тоже облита бензином. Естественно, произошло то, что и должно было произойти – бензин вспыхнул и в печке и на моей ноге. Ожог получился очень болезненный, потому что расплавившийся нейлоновый носок приварился к ноге. Так вот и осталась у меня памятка о моей работе в сельском хозяйстве.
На левой ноге ниже колена у меня большой рваный шрам – "эхо" Великой Отечественной войны. Учился я в четвёртом классе, жили мы в городе Сталинграде, земля которого до сих пор "нашпигована" смертоносным всяческим железом, нечего и говорить, сколько этого "добра" было в то время. Нашли мы с пацанами однажды остатки какого-то порохового склада. Сначала мы просто поджигали порох большими и маленькими порциями, потом стали изготавливать разные бомбы, затем кто-то предложил сделать ракету. Изыскали мы где-то бочку из-под бензина, набили её полную порохом, затащили на пригорок, из того же пороха проложили дорожку для поджигания нашей "ракеты", а сами спрятались неподалёку. Короче, ни один из доморощенных "ракетостроителей" не подумал о том, что отверстие в бочке сделано не в центре днища, а сбоку и, поэтому она стала сначала с оглушительным рёвом крутиться на пригорке, а затем взлетела на несколько метров в воздух и там взорвалась. Во время "старта" бочки мы кинулись врассыпную, а взрывной волной нас вообще раскидало в разные стороны. Я во время падения ногой налетел на какую-то железку и раскроил её так, что потом мне даже швы накладывали.
Выше колена спереди никаких особых отметин у меня нет, а вот на обеих ягодицах имеются. Я их никогда не видел, но рукой ощущаю множество небольших бугорков. Начинал я службу в Севастополе в учебном отряде и однажды нашу учебную смену (это около двадцати человек) послали на разборку старой бани, полуразрушенные руины которой высились на хозяйственном дворе "учебки". Здание это было двухэтажное, половина его использовалось по прямому назначению (т.е. было баней), а вторая половина была разрушена ещё во время Отечественной войны. Внутри этой половины сохранились кое-где перегородки из настоящего кирпича. "Настоящего" – я специально выделил, так как в Севастополе обычный кирпич очень ценится, потому что все здания в городе (да и во всём Крыме) построены из ракушечника. Так вот, привели нас на второй этаж и дали задание – аккуратнейшим образом разобрать кирпичные стены, каждый кирпич вынести вниз и бережно сложить штабелем у стены бани. Мы были совсем ещё "салагами" и, поэтому сначала пунктуально выполняли приказ, но потом нам надоело - с каждым кирпичом таскаться через всё длинное здание, и мы проявили флотскую смекалку. Где-то раздобыли две длинные доски – положили их рядышком в окно второго этажа и по ним стали спускать "драгоценные" кирпичи вниз. Для того чтобы они (не дай бог!) не разбились, внизу по обе стороны досок встали наши матросики и бережно снимали кирпичи с импровизированного лифта. Таким образом, мы ударно трудились до обеда, потом последовала команда строиться для перехода на обед и все пошли на построение. Все, кроме меня, потому что я здраво рассудил, что нет смысла идти через всю баню, когда можно просто сесть на доски и мгновенно оказаться на месте, указанном для построения. Так я и сделал, но не учёл того, что кирпичи-то снимали с досок не внизу (чтобы они уцелели), и поэтому, немного не доехав до их конца, вспомнил, что слышал когда-то о китайской пытке, называемой: "Голой задницей по необструганной доске". В общем, когда я еле доковылял до ротного помещения, уложили меня сослуживцы лицом вниз, четверо сели на руки-ноги, а один стал выдирать из меня щепки. Сначала это делали, не снимая брюк, так как они были пришпилены к моему многострадальному телу, а уж потом "мелочь" вытаскивали из голых кровоточащих ягодиц. В итоге, натерпевшись физических и моральных страданий, я получил «привилегию» дней на десять - в столовой есть стоя.
На спине, под правой лопаткой должен быть шрам от небольшого ожога (мне его не видно), который мог стать моей последней травмой в жизни. Случилось это на эскадренном миноносце "Спокойный", где я служил в радиотехнической службе. Однажды сломался у нас передатчик одной из РЛС, и мы с моим начальником – недавним выпускником ВВМУРЭ (училища радиоэлектроники), полезли его ремонтировать. "Полезли" – это не ради красного словца, а на самом деле, потому что передатчик находился в очень низкой выгородке под боевой рубкой, и туда надо было ползти на четвереньках. И вот, доползли мы до передатчика, начальник сел на комингс (порог), а я занялся ремонтом. Не буду вдаваться в технические подробности, но, в конце концов, понадобилось мне проверить наличие высокого напряжения. Взял я отвёртку подлинней и через защитную решётку попробовал коснуться контакта, где (как я думал, отсутствуют 36000 вольт) в это время корабль качнуло, и я узрел перед глазами ослепительную вспышку, почувствовал удар по всему телу и потерял сознание. Очнувшись, увидел склонившегося надо мной начальника, побелевшего от страха и что-то бормотавшего. Чуть позже я разобрал, что он непрерывно спрашивал: "Ты живой?". (В это время он, наверно, мысленно прощался с офицерской карьерой, адмиральскими погонами и примерял арестантскую робу). Когда я окончательно пришёл в себя, стали мы разбираться в том, что же произошло. Забыл сказать, что корабль наш в то время нес службу где-то посреди Атлантики. В таких местах форма одежды была «тропическая», т.е. тапочки, шорты, куртка и пилотка. А так как в выгородке было душно, то я снял куртку и был в одних шортах. Оказалось, что 36 тысяч вольт всё же присутствовали на том контакте и, когда я его коснулся - высоким напряжением пробило ручку отвёртки, прошло через мою правую руку и вышло из правой лопатки в корабль. Моё счастье заключалось в том, что ток прошёл по правой стороне моего тела, да я был еще потный и голый - иначе вы бы не читали эти строки.
Спереди, на грудной клетке у меня небольшой горбик, появившийся еще, когда учился во втором классе школы № 42 города Сталинграда. По улице Енотаевской, где мы жили, проводили газопровод. Прямо посередине улицы работал траншеекопатель, за которым постоянно шла стайка ребятишек, внимательно наблюдавшими за землёй, идущей в отвал. В этой земле попадалось много интересных вещей – различное оружие (разной степени сохранности), боеприпасы, останки бойцов (наших и немецких), предметы формы и снаряжения и т. д. У меня скопилась целая коллекция, в которой отец регулярно проводил "ревизию", удаляя из неё наиболее опасные вещи. Гордостью моей был ручной пулемёт Дягтерева практически в рабочем состоянии (только ствол был погнут и патроны отец из диска вынул). Он же мне рассказал, что ствол у этого пулемёта сменный (меняется при перегреве) и я решил найти нормальный ствол, чтобы можно было пострелять. На поиски я отправился вдоль траншеи, в которой уже была уложена большая газовая труба, надеясь где-нибудь увидеть пересечение с окопом или блиндажом и там начать раскопки. И вот, в одном месте в стенке увидел останки немецкого солдата (определил по каске) и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть. В это время стенка траншеи обвалилась, и я полетел вниз головой на трубу. В результате я получил сотрясение мозга и трещину в грудной клетке, которая потом превратилась в нарост на кости. Мне он не мешает и только прощупывается рукой.
Чуть повыше пупка тоже есть отметина, которая напоминает, что не надо искать на свою, так сказать … (ну, все знают продолжение) – приключений. Мне неоднократно в молодости приходилось слышать от ростовчан (жителей города на славной казачьей реке), что есть у них в городе какой-то Газетный переулок, в который лучше не заходить ни днем, ни тем более, в другое время суток. Мол, грабят там, раздевают и эта «традиция» передается со дня основания города. А некоторые утверждали, что еще и до того, как появился Ростов и этот переулок, в овраге на этом месте всегда жили «лихие» люди. Так вот, однажды, будучи в командировке в этом славном городе решил я проверить эту легенду («разрушитель мифов» - блин!). Гуляя как-то вечерком с товарищами по центру Ростова, я им рассказал про этот переулок и своих намерениях. Нас было четверо (мужики все флотские, нехилые и «морепоколенные»), поэтому мы безбоязненно зашли в этот «бермудский» переулок. Оказалось – ничего особенного. Кривой, застроенный какими-то домишками, сараями, грязный – на расстоянии ста метров от проспекта имени красного конармейца-маршала (то ли Буденного, то ли его комиссара Ворошилова). Абсолютно безлюдный, только возле одного сарая сидел, покуривая, парнишка приблатненного вида. Посмотрели, посмеялись и вернулись на проспект. Тогда я решил довести «дело» до конца, снял пиджак, отдал его товарищам, в карманах брюк оставил пачку сигарет (с одной сигаретой), денег – рубль с мелочью и вернулся обратно в этот переулок. Не успел я пройти по нему и двадцати метров, откуда-то из-за угла вывернулся давешний парень и направился ко мне навстречу. Как я и ожидал, «разговор» начался с того, что он практически вежливо попросил угостить сигареткой. Достал я сигареты, открыл пачку. Этот «джельтмен», увидев, что там всего одна штучка, сразу же «завелся». Ты, что же это, такой-сякой, ходишь тут без курева – народ не уважаешь? Пока он это говорил, я услышал сзади шорох шагов (по крайней мере, четыре ноги было), в спину мне уперся какой-то твердый предмет, а у парнишки появился в левой руке стилет. В свете фонаря над головой я успел рассмотреть, что «штучка» была красивая – наборная ручка, лезвие четырехгранное (скорее всего, сделано было из напильника и по образцу русского штыка). Воткнул он его мне в живот (неглубоко), стоит, лыбится, а один из тех – сзади, быстро и ловко мои карманы обшарил. А я стою и думаю: «Если воткнет подальше, то в этом месте вроде ничего такого во мне нет, чтобы я сразу в деревянный бушлат сыграл, второй раз не станет, да и не успеет (я уже услышал, как мои «телохранители» забегали в переулок)». Так и случилось. Услышав шаги нескольких человек, «тати» эти растаяли в темноте. В ближайшем ресторане застирал я кровь с рубашки, ребята заклеили мне дырку лейкопластырем, одолженным взаймы у официанток и всё. Шрам остался в виде косого «Андреевского» креста.
Перейду теперь к рукам. На левом локте у меня от содранной кожи осталась большое пятно. Произошло это в Иваново. У одного из моих знакомых был спортивный велосипед для шоссейных гонок – предмет нашей зависти, потому что в то время для нас это было приблизительно то же самое, что для нынешних пацанов – чёрный "бумер". И вот однажды вечером упросил я этого парня дать мне его велосипед прокатиться. Скоростей у велосипеда было много и вот я на максимальной скорости мчусь по проспекту Ленина наперегонки с трамваем. Машин тогда было на улицах мало, поэтому ехал я по середине проезжей части и вот, когда я обогнал трамвай, на моём пути оказались рельсы, по которым он должен поворачивать направо. Рельсы выступали на несколько сантиметров из асфальта и поэтому, когда я на них налетел, то кубарем полетел впереди велосипеда. Пока летел, слышал сзади оглушительные звонки и визг тормозов трамвая, крики прохожих, а в голове была только одна мысль: "Цел ли велосипед?". Велик, как, оказалось, был сделан очень качественно и не пострадал, а я порвал брюки, немного ободрал коленку и содрал кожу до мяса на локте. Потом ещё появились милиционеры, которые перевязали мне руку, спустили колёса (чтобы больше не катался) и отпустили меня с миром.
Безымянный палец правой руки у меня искривлён после перелома. Написал сейчас «безымянный», и подумал, что интересно – сколько столетий существует русский язык (а пальцы появились гораздо раньше), но до сих пор имени для этого пальца не придумали. Так вот – однажды достали нам знакомые москвичи билеты на выступление Высоцкого, собрались мы большой компанией и поехали. Из Иванова, где я тогда учился, в столицу самый дешевый способ попасть был ночной «сидячий» поезд. Кто не знает – это вагоны с мягкими креслами (вроде самолетных). Мне досталось место в крайнем ряду перед тамбуром (но это такая мелочь, когда молодой, едешь на Высоцкого, да еще и в окружении «цветника» из барышень). Так вот, уже где-то в середине пути, рассказывая что-то этим девицам (наверно «охмурял» - не помню), я рукой взялся за коробку двери (открытой) и не увидел, что кто-то из проходящих курильщиков попытался эту дверь закрыть. Завыть от боли мне не позволила мужская гордость (а очень хотелось). Первая фаланга вышеупомянутого пальца без имени стала торчать перпендикулярно всем остальным. Зрелище было – не для слабонервных, но оказалась среди нас одна девица из мединститута, которая быстро все сделала «по науке». Палец выпрямила, обложили его спичками и замотали носовым платком. Заросло все как на собаке, но кривовато.
На соседнем пальце, (то есть - среднем), кроме татуировки - (очень маленький якорек и крошечная чайка, которые мне оставил на память мой однокашник по учебе в Севастополе) – есть еще и шрам в половину пальца. Я его называю - «Не спеши, не жадничай и не трусь». Ловил я как-то давно карасиков в «амазонке». В Кронштадте так называют остатки крепостных рвов, которые раньше в трех местах пересекали наш остров поперек (от берега до берега). Со временем они стали не нужны и остались от этих рвов только небольшие, не соединенные между собой широкие канавы. Прижилось к ним название великой американской речки. Да и вообще, у нас много интересных названий, которыми называют разные части города и острова – «Шанхай», «Козье болото», «Гора», «Бычье поле», «Максимка» и другие – это отдельная история. Опять куда-то я далеко от своего пальца уехал. Так вот. Ловил я на две удочки (жадность), клев был хороший, только успевал вытаскивать поочередно то на одну, то на другую удочку небольших карасей. И вот, сняв очередного с крючка, я увидел, что поплавок на другой удочке резво побежал к противоположному берегу. Бросившись к ней (поспешил), я почувствовал резкую боль в пальце. Оказалось, крючок от первой удочки почти полностью впился в него (с тех пор я знаю, что ощущает рыба, которую я ловлю). Вытащил, все-таки, (превозмогая боль) большого карася и стал оказывать себе первую помощь. Я этот крючок и дергал, и ножом подковыривал – никак! Да и больно, палец то свой, как-никак. Потом он обломился – в пальце только жало осталось. Приехав домой - я его щедро полил йодом и забинтовал. А дня через три стал палец нарывать. Пришлось к специалисту обращаться – соседке, которая работала в госпитале хирургом. Посмотрела она на мой сине-красный распухший палец, обматерила меня и сказала, чтобы утром пришел к ней в хирургическое отделение. На следующее утро разыскал я Нину Павловну (соседку, вышеупомянутую) в госпитале, и повела она меня (прихватив с собой операционную сестру), сразу в операционную. По дороге стращала, что у меня может уже заражение крови началось и придется палец по самое некуда отчекрыживать. В общем, пришли мы в операционную, включили лампу над столом (я подумал, что сейчас меня положат, наркоз какой-нибудь дадут – в кино видел), но оказалось все намного проще. Посадила Нина Павловна меня на какую-то скамейку перед столом, сама села визави (то бишь – напротив), а сестре приказала меня зафиксировать. А надо сказать, сестра эта была весом пудов семи, не меньше (абсолютно в разных весовых категориях мы с ней – во мне максимум за всю жизнь 75 кило было). Села эта дама справа от меня, взяла мою ручонку своими нежными ручками так, что я почему-то сразу про слесарные тиски вспомнил – «зафиксировала!». А левой рукой я ухватился за скамейку, на которой сидел (Нина Павловна порекомендовала) и началась «операция». Размотала она бинт, нещадно отодрала от раны (при этом оттуда всякое брызнуло) и стала резать-ковыряться. А уже малость подслеповатая была, поэтому ковырялась долго (про свои ощущения скромно помолчу, только могу сказать, что не щекотно было). При этом она рассказывала, какие и из каких частей тела горе-рыболовов крючки ей приходилось извлекать за свою жизнь. Оказалось, что даже за (пардон) мошонку некоторые умудрялись себя поймать. Я очень порадовался за себя, представив такую «картину маслом». А тут уже и Нина Павловна, радостно закричав: «Вот он!», извлекла из моего разлохмаченного пальца остатки злополучного крючка.
На левой руке пальцы более-менее нормальные, только мизинец выбивается из стройной шеренги (малость кривой). Это память о лености и самонадеянности моих (прошедших с годами). Однажды на нашем корабле была сыграна очередная боевая тревога. Происходило это где-то в Атлантике, штормило прилично, время было какое-то ночное-раннеутреннее (спал я, в общем). А, надо сказать, на кораблях, (в отличие от всех других родов войск) по сигналу «Тревога», бойцы не одеваются и не хватают автоматы, (как в кино показывают), а хватают одежду в охапку, впрыгивают в ботинки и мчатся на свои боевые посты и там уже, (при возможности) – одеваются. Кстати, об автоматах. Или я что-то не понимаю в армейской службе, но на флоте за каждым морячком записан автомат, которым только он владеет. По тревоге каждый берет свой автомат (а они стоят в пирамиде по алфавиту). В кино же (про армию) часто показывают, что солдатики забегают в оружейную комнату и хватают ближайший автомат. Или они там заранее по алфавиту выстаиваются? Ну, да ладно, это их дела (киношников и армии), а я ближе к телу, как говорится. Так вот, бегу я на свой пост (на ходу просыпаясь) и думаю, что лень мне что-то сегодня по трем трапам спускаться – побегу через ЦАП. Объясняю ситуацию. Пост мой находился на самом «донышке» и, чтобы туда попасть, надо было спускаться через три палубы, соответственно три трапа и три тамбура. А можно было через соседний - центральный артиллерийский пост (ЦАП), туда вел всего один вертикальный скобтрап. В нормальную погоду по нему спускаешься и поднимаешься без проблем, а в шторм – не очень приятное занятие. В общем, только начал я по этому трапу спускаться (а ведь торопишься – тревога!), как пароход завалился на борт, я оторвался от скобы и загремел вниз. По пути я пытался за что-нибудь ухватиться, но неудачно. В итоге – «прибыл» я в ЦАП одни из первых, но со сломанным мизинцем, и вдобавок сломанными левой рукой и левой ногой.
Ну, что – вот я и добрался до самого верха – головы, то есть. С головой у меня более-менее в порядке (так мне кажется). А вот сзади, на шее есть небольшой шрам (в парикмахерской всегда на него машинка наезжает). Однажды приехали мы с женой к моим родителям в Крым отдыхать. И, как-то приходит соседка, женщина уже преклонного возраста и говорит нам, приходите мол, ради Христа соберите у меня вишню, а то проклятые птицы сожрут – пропадет зазря. Жена моя сначала согласилась, не очень охотно, правда. Но, когда узнала, что всё, что соберем, нам же и достанется, очень обрадовалась (халява!). Надо сказать, что супруга у меня родом из Кронштадта и вначале на юге ее поражало то, что разные плодовые деревья растут на улицах. Она даже спрашивала меня, а это чьё? И можно ли все это великолепие рвать и есть? Пришли мы к соседям этим и оказалось, что вишни эти – огромные деревья, выше дома вымахали и, чтобы собрать созревшие плоды, надо на них лезть. Для жены нашлась высокая лестница, на которую она сразу и полезла ( с двумя ведрами), а мне пришлось вспомнить детство (и то, что мои далекие предки, говорят, на деревьях жили) и лезть на дерево. Начался процесс сбора вишни, причем, поначалу моя любимая жена собирала больше в себя, чем в ведро (можно ее понять – первый раз в жизни увидела такое изобилие!). Я, набрав очередное ведро, опускал его вниз на веревке (рационализатор и лентяй, чтобы лишний раз по дереву не ползать), снизу мне хозяйка привязывала пустое и процесс продолжался. Набрав пару ведер, обнаружил, что в пределах досягаемости моих рук вишня закончилась, и полез выше. Уселся на сук и стал заполнять третье ведро. Все было нормально, пока ведро полностью не наполнилось крупными, сочными вишнями (а, чем выше, тем они спелее были). И, только я подумал, что хватит, пора спускать ведро вниз, как сук подо мной обломился и как подстреленная ворона по закону земного притяжения (будь он неладен!), полетел я вниз. Во время этого (весьма непродолжительного) полета я своим телом и летящим параллельно мне ведром ломал ветки и веточки многострадальной вишни. При соприкосновении меня с землей картина нарисовалась следующая – я лежу ничком (лицом вниз), весь залитый вишневым соком, на мне лежит ведро, а из шеи торчит вишневая ветка. Жена моя любимая, услышав весь этот шум-треск-грохот, соскочила со своей лестницы и увидев все это безобразие – потеряла сознание. Она решила, что весь этот вишневый сок – это вытекшая из меня кровь и уже мысленно представила себя молодой вдовой. Да еще эта торчащая из меня ветка. В общем, пришла хозяйка, привела в чувство несостоявшуюся вдову, вытащила из меня эту ветку (кстати, она только под кожей у меня была воткнута). И остался мне на память шрамик, напоминающий об этом вишневом безобразии.
Предыдущая часть: