В большом романе главное не то, что сказано, а то, что не написано.
Во второй книге «Любавины» диалог между Иваном Любавиным, вернувшимся в Баклань и Кузьмой, состарившимся большевиком.
Иван: Мне один умный человек говорил так: зря мужика от частной собственности отучают. Рабочим он все равно никогда не станет, а от земли отвыкнет, разлюбит ее – ни два, ни полтора получится. И зря, говорит, рынок ликвидируют.
Кузьма: Передай тому умному человеку или напиши, что он не умный.
– А я согласен с ним.
– Почему?
– Ну вот, к примеру, ехали со мной эти ребята. Они хорошие ребята, но какие они, к черту, сельские жители? Они отработают свои три года и дернут отсюда. Ведь бегут?
– Бегут… кто здесь не нужен.
– Да и здешних возьми, брата моего: он шофер, и все. Разве он крестьянин? Он больше о своей машине думает, чем о пшенице там.
– А чем это плохо?
– А в магазинах-то нет ничего. Вот и получается – ни два, ни полтора. Случись в государстве перебой с питанием, как сейчас, и кинуться некуда – крестьянин сам из магазина питается. А так хоть на рынке можно взять…
– Так мы с тобой пританцуем знаешь куда?
– Та-а…
– Ну, а что скажет твой умный человек, если через год-два у нас в магазинах будет полно всего – и мяса, и молока, и ширпотреба разного? Что он тогда скажет?
Иван промолчал.
– Так какая же это, к черту, философия, если она на временном затруднении строится! Разве это умный человек? А я тебе с цифрами в руках докажу, что через два года у нас в деревне в магазинах будет все.
И через двадцать лет ничего не было.
Но дело в том, что эти слова – пережить, мол, временные трудности - звучали и в первой части «Любавиных», а по сюжету тут десятки лет прошли.
«Временные трудности», «государству виднее», «национальные интересы», и под эту лабуду - раскулачивание, депортации, разорение.
Что должен подумать Иван Любавин? Дядьку его убили, семью деда репрессировали, отец был вынужден уйти горами в Синьцзян, для чего? Потому что «с цифрами в руках доказано, что через столько-то лет – эх, заживем!». Лишения, страх… невероятная кровища второй мировой для того чтобы потом!..
Баклань в романе – это Сростки. Вряд ли они шибко отличались от других алтайских сел. А мы помним уже зрелый социализм, как ходили в магазин за хлебом – занимаешь очередь к шести утра, к обеду заберешь пять булок (завтра-то может не достанется, а в субботу никогда не завозят, воскресенье - выходной).
За пачку маргарина тетка в очереди челюсть соседке ломала…И все это под транспарантом: «Алтай – житница Сибири». Их до хрена где висело. Как бы тонкий глум советской власти.
Иной раз смотришь, какой-нибудь сморчок по ящику ругает девяностые: «Ай-яй-яй! Мяса не купить, давка за хлебом, масло по талонам – ужас, ужас!» Что ему сказал бы условный Любавин? «А мы так живем года с двадцать восьмого, как НЭП свернули».
«А ничего себе живут-то», – невольно подумал Иван, оглядывая стол. Не знал он, что почти все это принесено женщинами, которые сидят здесь. Принесено в тарелках, накрытых чистыми полотенцами, в туесках, в мисках. Так водится: гость нежданный, где же хозяину найти сразу столько угощения. И несут, не сговариваясь, кто что может, у кого что оказалось на сегодня печеного, жареного. А хозяйское дело – водка. На водку Ефим не поскупился.
Тут номенклатурный выблядок советского мира как умилится! Прелестно, как трогательно! Односельчане собрались… исконно русская общинность…».
Урод! Любая баба на селе год жизни отдаст за возможность самой стол гостям накрыть. Но бабы на селе такой возможности в Союзе не имели. По крайней мере, на Алтае. И сейчас есть, кому жрать нечего, но это же не госполитика. Да и не продуктах дело, не в барахле. В достоинстве!
Любавины в романе – и сквалыги, и бандиты, и убийцы. Но это люди с чувством собственного достоинства.
Иван Любавин защищает частную собственность перед председателем колхоза. В 1960-х годах! Это как сегодня – Путина обхаять перед стукачом-единороссом. Смело.
А когда крестьянам – хлеб по лимиту? Оскорбительно.
Везти из Барнаула в Волчиху пол палки колбасы, делить ее всей улицей линейкой, потом в морозилку до Нового года… Унизительно!
А говорить за унижение «спасибо»? КПСС или Правительству РФ – неважно. Тошно видеть.
И вот холеный обладатель вилл французских и сибирских нефтескважин говорит: «Великая Россия, как СССР…, с цифрами в руках я докажу, что через годы… единая страна и весь народ!..».
Ну что ответить нам ему?
В.М. Шукшин ответил:«Я и сам не знаю. Хочу растопырить разум, как руки, - обнять две эти фигуры, сблизить их, что ли, чтобы поразмыслить, - то сперва и хотел, - а не могу.
Один упрямо торчит где-то в Париже, другой - на Катуни, с удочкой. Твержу себе, что ведь - дети одного народа, может, хоть злость возьмет, но и злость не берет.
А что, если бы они где-нибудь ТАМ встретились бы? Ведь ТАМ небось ни погон, ни драгоценностей нету. И дворцов тоже, и любовниц, ничего: встретились две русских души. Ведь и ТАМ им не о чем бы было поговорить, вот штука-то. Вот уж чужие так чужие - на веки вечные».