Зинаида Николаевна Калинина привыкла к ритму вокзала. Как стук колес по рельсам. Пятьдесят лет – целая жизнь, отмеренная прибытиями и отправлениями, гудками тепловозов и запахом дешевого кофе из буфета. Сначала официанткой в зале ожидания, потом – старшей официанткой, и вот уже десять лет – администратором ресторана “Перекресток”, что занимал почетный угол первого этажа. Вокзал был ее миром, шумным, вечно спешащим, немного потрепанным, но своим.
В этот вторник, 22 июля, Зинаида вышла из здания пораньше. Смена началась в шесть утра, а к пяти она уже была на ногах, проверив ночные накладные и сверившись с графиком поставок. Сейчас, в семь, основная утренняя суета немного спала. Солнце только начинало припекать, обещая еще один жаркий день. Женщина присела на знакомую лавочку у главного входа, под тенью разросшейся липы. Вздохнула с облегчением, вытянув уставшие за долгие годы работы ноги в удобных, но уже не новых туфлях.
— Ох, косточки... Не молодеем, Зинаида Николаевна, — подумала она, наблюдая за пестрой толпой. Бежали с чемоданами, ждали такси, целовались на перронах, торопливо курили у урн. Мир спешил, а она сидела. Как часто она сидела вот так, наблюдая? После смерти Юрия Владимировича, своего мужа и бывшего начальника вокзала, эти минуты тишины на лавочке стали редкими островками передышки. Он ушел внезапно, пять лет назад, оставив ей квартиру в центре города, старенькую, но надежную “Волгу” и уютную дачу под соснами. Оставил обеспеченность и… пустоту. Детей Бог не дал. Зато друзей – хоть отбавляй. Зинаида всегда была душой компании, балагуром с острым словцом и готовым помочь сердцем. Люди к ней тянулись, как к теплой печке. Но вечера в пустой квартире после шумных застолий были особенно горькими.
Взгляд ее скользил по лицам, не цепляясь, пока… пока не остановился на маленькой фигурке у соседней скамейки, метрах в десяти.
Женщина – небрежно одетая, в мятом плаще не по сезону и с большим пакетом в руке – подвела к лавочке девочку. Малышке на вид было года три, не больше. Она была аккуратно, даже нарядно одета в синее платьице с белым воротничком и белые носочки. В ее крошечных ручонках был зажат маленький, словно игрушечный, ридикюльчик из блестящей розовой ткани. Женщина быстро посадила девочку на лавочку, оглянулась по сторонам – резко, нервно. Зинаида инстинктивно отвела взгляд, делая вид, что разглядывает расписание на табло. Когда она снова посмотрела, женщины уже не было. Она растворилась в толпе у таксистов, будто ее и не было.
Девочка сидела неподвижно. Как фарфоровая кукла. Большие, испуганные глаза смотрели прямо перед собой, губы были плотно сжаты. Крепко-крепко, до белизны костяшек, она сжимала ручки ридикюльчика.
Зинаида замерла. Сердце екнуло. “Бросила?” — мысль пронзила, как игла. Она наблюдала. Минуту. Две. Пять. Девочка не плакала. Не звала. Не шевелилась. Прохожие спешили мимо, погруженные в свои дела, не замечая маленькую трагедию на лавочке.
Терпение Зинаиды лопнуло. Она встала, отряхнула юбку и решительно направилась к скамейке. Подошла медленно, стараясь не напугать.
— Здравствуй, солнышко, – заговорила она ласково, опускаясь на корточки перед ребенком, — ты одна тут? Где твоя мама?
Девочка медленно подняла на нее огромные, темные, влажные глаза. Испуг сменился робким любопытством.
— Ма-ма… – прошептала девочка еле слышно.
— Мама ушла? – мягко спросила Зинаида, — а тебя как зовут, красавица?
Малышка надула губки, словно собираясь заплакать, но вместо слез произнесла:
— Ля-ля.
— Ляля? – переспросила Зинаида. Красивое имя. Ласковое. Как колыбельная, — то есть Оля? Наверное тебя зовут Оля, Оленька?
Девочка кивнула, уловив знакомое звучание. “Ляля” явно было домашним прозвищем.
— Оля, – повторила Зинаида, и в ее голосе зазвучала нежность, которую она давно не слышала сама, — а где твой папа, Оленька? Где семья?
— Па-па… Ня-ня… – только и смогла выдавить девочка, снова зажимая губы и крепче сжимая ридикюль. Страх вернулся в ее глаза.
Зинаида огляделась. Никто не проявлял интереса. Никто не искал потерявшегося ребенка. Чувство острой жалости, смешанное с давно забытым материнским инстинктом и горечью собственного одиночества, нахлынуло на нее волной. Мысль созрела мгновенно, ясно и бесповоротно. Зинаида посмотрела по сторонам. Никто не обращал внимания на нее и малышку.
— Нет. Так нельзя. Оставить ее здесь? Ни за что, — буквально одними губами прошептала женщина.
— Пойдем со мной, Олечка? – сказала Зинаида, протягивая руку, — пойдем, я тебе печенье дам. Вкусноееее, – закатила глаза Зинаида, — и сок, и мороженое! Хотя, мороженое тебе, наверное, нельзя?
Девочка смотрела на протянутую руку, потом подняла глаза на лицо Зинаиды. Что-то в этом лице – может, усталая доброта, может, твердая решимость – подействовало. Маленькая ручка осторожно легла в крупную, теплую ладонь женщины.
*****
Решение, принятое на вокзальной скамейке, повлекло за собой череду других. Стремительных, как скорый поезд. Зинаида Николаевна не была человеком, который долго раскачивается. Она привела Лялю к себе в квартиру – просторную, но безжизненную “хрущевку” в центре, доставшуюся от Юрия Владимировича. Девочка, измученная и напуганная, уснула почти сразу на диване, крепко сжимая свой розовый ридикюльчик.
Пока Ляля спала, Зинаида действовала. Первый звонок – Людмиле Ивановне Савраскиной, своей старинной подруге детства и, по счастливому стечению обстоятельств, начальнику городского паспортного стола.
— Людка, родная, это Зина! Слушай, у меня тут… ситуация, — голос Зинаиды дрожал от волнения, но звучал решительно, — нужна твоя помощь. Срочно и… тихо.
Людмила Ивановна, женщина с волевым подбородком и острым умом, выслушала сбивчивый, эмоциональный рассказ. Пауза в трубке затянулась.
— Зин, ты понимаешь, что делаешь? – наконец спросила она строго. – Это же… это очень серьезно. Ребенок не щенок.
— Я все понимаю, Люся! — горячо возразила Зинаида, — но видела бы ты ее! Бросили, как котенка! На вокзале! Я не могу… Не могу ее отдать в детдом! Я… я уже привязалась. Она спит сейчас. Такая крошечная. Оленька моя. Она никому не нужна. Привели и оставили на вокзале! На вокзале, Люся, – чуть не закричала Зинаида и очень тихо добавила, — продам дачу, рассчитаюсь со всеми, кто поможет. Мне нужны документы, что Оля - моя родная дочь, — серьезно и даже требовательно произнесла Зинаида, — я отблагодарю, Люся, ты меня знаешь.
Еще одна пауза. Потом вздох.
— Оля… – повторила Людмила, — ладно. Не на проводе. Встретимся через час у тебя. И… привези свидетельство о смерти Юрия и твое о браке. И о том, что детей нет. Думать будем.
Людмила Ивановна сработала с чиновничьей эффективностью и подругой сердца. Она знала все тропинки и закоулки бюрократической системы. История о “внезапно обнаруженной” дальней родственнице, сироте, оставшейся без попечения после смерти матери (причины – туманны, но трагичны), и о великодушии Зинаиде Николаевны, готовой взять опеку, а затем и удочерить, была выстроена как карточный домик. Хрупкий, но пока державшийся. Деньги из сбережений Зинаиды и “благодарность” нужным людям смазали шестеренки механизма. Процесс был нервным, полным бессонных ночей и тихих молитв, но через несколько месяцев маленькая Ляля официально стала Ольгой Юрьевной Калининой.
Но Зинаида понимала: в маленьком городе, где все друг друга знают, слухи о внезапном появлении дочки у 50-летней вдовы поползут мгновенно. Нужен был чистый лист. Она, не колеблясь, продала квартиру мужа и свою любимую дачу. Деньги от продажи вложила в небольшой, но уютный домик на окраине пригорода, в новом, только застраивающемся поселке “Солнечный” на берегу реки. Здесь они были никем. Здесь начиналась новая жизнь.
Ридикюль Ляли Зинаида спрятала глубоко на антресоли, в коробку из-под зимних сапог. Зачем тревожить прошлое? Она заглянула в него лишь однажды, в ту первую ночь: платочек, пара детских заколок, бантик – ничего особенного. И фотография. Старая, чуть потрепанная по краям. На ней – ослепительно красивая молодая женщина с темными волосами и бездонными глазами. Она держала на руках младенца, укутанного в кружевное одеяльце, и смотрела в кадр с такой нежностью, что у Зинаиды сжалось сердце. “Настоящая мать”, – подумала она с невольной горечью и… виной. Но та женщина на фото была не той, что оставила Лялю на вокзале. Та была другой – проще, грубее, с усталым и жестким лицом. Зинаида намеренно стерла этот образ из памяти. Зачем копаться? Лялю никто не искал. Никаких объявлений, нигде. Значит, она была не нужна. А Зинаиде она была нужна как воздух.
Поселок “Солнечный” встретил их тишиной и запахом свежей краски. Дом – не дворец, но светлый, с маленьким палисадником и верандой. Для Зинаиды и Ляли – самое то. Переезд был для девочки новым стрессом, но Зинаида окружила ее такой заботой, таким морем любви и новых игрушек, что Ляля быстро освоилась. Страх в глазах сменился доверчивостью, а потом – радостью. Она оказалась смышленой, веселой, с упрямым характером, который забавлял и иногда выводил из себя новоявленную мать.
Зинаида Николаевна преобразилась. Усталость как рукой сняло. Она светилась. В свои пятьдесят с небольшим она вдруг почувствовала прилив сил, которых не было и в тридцать. Она записала Лялю в ближайший садик “Солнышко”, сама устроилась кассиром в местный продуктовый магазин – работа спокойнее вокзальной суеты. Весь ее мир сузился до размеров поселка и сфокусировался на хрупкой девочке с большими глазами.
Соседи, конечно, шептались. Как же иначе? Появление Зинаиды Калининой с маленькой дочерью на руках в поселке, где все только въезжали и присматривались друг к другу, было главной сенсацией первого года.
— Ну, дочка? – скептически хмыкнула баба Тоня с соседнего участка, наблюдая из-за забора, как Зинаида качает Лялю на качелях. – В пятьдесят-то лет? Да она сама-то бабушкой должна быть!
— Говорят, из детдома взяла, — вторил ей муж Валера, копавший грядки, — богатая, видать. Квартиру в центре продала, слышала? На все это и купила, — мужчина кивнул в сторону аккуратного домика Зинаиды.
— А может, внучка? – предположила молодая мамаша Света, гулявшая с коляской, — дочь умерла, вот и забрала…
— Не похоже, – качала головой баба Тоня, — слишком уж… как мать ходит за ней. Не по-бабушкиному. И смотрят друг на друга. Нет, не внучка.
— А фамилия-то одна! Калинина и Калинина, – вставила Светлана, — в списках садика видела.
— Может, удочерила официально? – закусил губу дед Валера..
— В таком-то возрасте? – Баба Тоня фыркнула. – Да кому такого ребенка дадут? Тут свои молодые не все могут… Странно все это. Очень странно.
Но вслух, при встрече с Зинаидой, соседи были подчеркнуто вежливы.
— Здравствуйте, Зинаида Николаевна! Оля, привет! Какая ты сегодня нарядная! – улыбалась Света.
— Добрый день, – кивала баба Тоня, — цветочки у вас хорошо прижились.
Зинаида чувствовала этот шепот за спиной, этот немой вопрос в глазах. Она встречала его с высоко поднятой головой и теплой, но немного отстраненной улыбкой.
— Спасибо, Антонина Семеновна, – отвечала она бабе Тоне. – Да, Оленька у меня помощница, поливает. Правда, доченька?
— Правда, мамочка! – звонко откликалась Ляля, хватая маленькую лейку, — я сама!
И Зинаида ловила на себе взгляды соседей: удивленные, оценивающие, иногда с легкой жалостью. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Она знала правду: это ее дочь. Ее Оля. Ее Ляля. Ее спасение от одиночества. Ее маленькая королева, ради которой она готова была свернуть горы.
Однажды вечером, укладывая Лялю спать, Зинаида достала спрятанный ридикюль. Не открывая, просто подержала в руках. Розовая блестящая ткань была холодной. Она вспомнила фотографию красивой женщины. Что-то щемящее и необъяснимо тревожное шевельнулось в душе, но она быстро прогнала это чувство. Поцеловала спящую дочь в лоб.
-– Спи, моя королевна, – прошептала она. – Спи, моя Лялечка. Мама здесь. Мама всегда с тобой.
За окном тихо шумели липы, посаженные у дома. Началась их новая жизнь. Жизнь, полная любви, заботы, соседских пересудов и одной большой, тщательно спрятанной тайны. Зинаида была счастлива. Она больше не была одинока. А что будет дальше? Она старалась об этом не думать. Главное было здесь и сейчас: ее дом, ее дочь, ее тихая гавань под названием “Солнечный”...
******
Годы идут очень быстро. Гораздо быстрее, чем хотелось бы. Мама Зина не заплетает больше Оленьке косички и не завязывает бантики. Выросли яблони в саду дома Калининых, а вместе с ними выросла и Оля. Ольга Калинина выросла очень хорошей дочерью, прекрасной девушкой и замечательным специалистом в своем деле. Двадцать раз деревья сбрасывали листья и двадцать раз в саду собрали урожай яблок. Оле исполнилось 23.
Она по прежнему живет с мамой в небольшом уютном домике в поселке “Солнечный” и работает сценаристом на телевидении - пишет сценарии для телепередачи “Семейная история”. Денег постоянно не хватает, поэтому Ольга часто берет подработки. Некоторые “подбрасывают” бывшие однокурсники и коллеги, а другие - находит сама. Денег Ольге нужно очень много, ведь мама очень слаба после перенесенного тяжелого инфаркта. “Вот бы поехать на обследование в Москву”, – то и дело мечтала девушка, сидя в беседке во дворе по вечерам.
Вечер в поселке Солнечный обладал особым свойством – он не стекал, а скорее “просачивался”, как сироп сквозь трещину в старом шкафу. Воздух густел от запахов скошенной травы, вечерних шашлыков где-то за заборами и легкой грусти от уходящего дня. Оля Калинина сидела за стареньким ноутбуком, пытаясь выжать из себя хоть каплю вдохновения для сценария про “Трогательное воссоединение семьи после пропажи попугая Кеши”.
Мысль о том, что ее гениальные (по мнению редактора) сюжеты про кота, который дружил с вороной, или бабушку, вырастившую кактус-рекордсмена, кормят ее и маму, вызывала не гордость, а скорее стойкое ощущение абсурда.
-– Оленька, может, чайку? – голос Зинаиды Николаевны, тонкий и чуть дрожащий, как струна, донесся из кухни. Сердце матери, пережившее один инфаркт, было хрупким фарфором в грубой упаковке жизни. Оля мгновенно оторвалась от экрана, где попугай Кеша упорно не хотел “трогательно воссоединяться”.
-– Сейчас, мам, я сама! – девушка вскочила, опрокинув на пол папку с надписью “Гениально! (Архив)”. Бумаги рассыпались, как осенние листья. “Вот и символ моей карьеры”, – подумала Оля с горьковатой иронией, начиная собирать листы с историями, которые могли бы тронуть разве что самого сентиментального таракана.
Дверной звонок, установленный с наружной стороны старенькой калитки, прозвучал как выстрел в этой тишине. Зинаида Николаевна вздрогнула у плиты. Оля нахмурилась. Кто в такую пору? Редко кто заглядывал в их скромное жилище на краю поселка, особенно вечером. Личная жизнь Оли, вернее, ее вопиющее отсутствие, было предметом тихих вздохов матери и шуток редких подруг:
— Оля, ты либо сценарии пишешь, либо за мамой ухаживаешь. Где место любви? В титрах?.
Оля поднялась, прошла по тропинке к калитке, приподнялась на носочки и выглянула на улицу. На пороге стоял мужчина. Не почтальон Печкин, не сосед дядя Вася с вечно текущим краном. Мужчина в… хорошем дорогом костюме. И в шляпе. В поселке Солнечный шляпы носили разве что на свадьбы или похороны, и то не факт. Лицо – солидное, лет пятидесяти, с аккуратными седыми висками и взглядом, который даже издалека казался оценивающим.
— Кто там, Оленька? – беспокойно спросила Зинаида Николаевна.
— Не знаю, мам… – Оля широко открыла калитку и кивнула в сторону незнакомца, — Вам кого?
— Добрый вечер, – голос был бархатистым, поставленным, как у диктора из ее же передач, — я ищу Ольгу Калинину. Сценариста программы “Семейная история”.
Оля почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. К ней? Сценаристу? Лично? Это либо розыгрыш Сашки из монтажа (но Сашка предпочитал более примитивные шутки), либо… конец света?!!!
— Это я, – выдавила она, не отпуская цепочку.
— Позвольте представиться: Роман Михайлович Берестовский, – мужчина слегка наклонил голову. Шляпа осталась на месте – видимо, приклеена, — мне Ваш адреС любезно предоставили на телевидении. За небольшую компенсацию, разумеется, — гость в шляпе улыбнулся, обнажив безупречно ровные зубы, которые явно стоили больше, чем вся мебель в доме Калининых, – могу я войти? У меня к Вам деловое предложение. Очень выгодное…
Оля машинально отошла в сторону и пропустила гостя во двор. Роман Михайлович переступил порог, и в их скромный дворик. Запах род, спелых яблок и мяты смешался с запахом дорогого парфюма и… денег. Казалось, даже цветы в палисаднике замерли в почтительном трепете, встречая незнакомца.
— Ой, гости! – Зинаида Николаевна, прикрыв рукой сердце – рефлекторный жест, – появилась на пороге летней кухни. Ее взгляд скользнул по костюму гостя, по его шляпе, которую он снимал с такой грацией, будто только что сошел театральной сцены.
— Мама, это Роман Михайлович Берестовский. Он к нам по делу, — скромно потупив взгляд, представила гостя матери Оленька.
— Проходите, проходите, Роман Михайлович, извините уж, не ждали, – смутилась Зинаида Николаевна, разглаживая руками фартук.
— Зинаида Николаевна? – Берестовский (Оля уже мысленно повысила его статус) взял мамину руку с такой осторожностью, будто она была из хрусталя, — очень приятно познакомиться. Вы достойны восхищения — вырастили такую талантливую дочь. И, простите за вторжение в Ваш вечерний покой.
— Да что Вы, что Вы, — засуетилась Зинаида Николаевна, явно сраженная вежливостью и шляпой, — Оленька, давай стол накроем? У нас пирожки с капустой, только из духовки и чай с мятой.
Роман Михайлович не стал отнекиваться, как делали бы стеснительные соседи. Он снял пиджак (под ним оказалась безупречно отглаженная, белоснежная рубашка с перламутровыми пуговицами – Оля мысленно ахнула) и с видом человека, привыкшего к тому, что его приглашают к столу даже в скромных жилищах, проследовал в беседку.
Запах пирожков смешался с парфюмом. Оля накрывала стол скатертью с вытертыми узорами, чувствуя себя Золушкой перед балом, только вместо феи – загадочный джентльмен с перламутровыми пуговицами. Мама ставила на стол лучший сервиз – “на случай приезда архиерея”, как шутила Зинаида Николаевна.
-– Вы уж простите нашу простоту, Роман Михайлыч, – робко начала Зинаида Николаевна, разливая чай.
— Что Вы, что Вы! – Роман Михайлович отломил кусочек пирожка с видом гурмана, пробующего трюфель в Париже, — Исключительная простота и душевность — Редкость в наше время. А пирожки – пальчики оближешь! – мужчина облизнул палец с демонстративной грацией. Оля поймала себя на мысли, что даже его жесты были какими-то… дорогими.
— Спасибо, – прошептала хозяйка дома, краснея.
— Ну, а теперь к делу, – Роман Михайлович отпил глоток чая, поставил чашку точно на блюдце и посмотрел на Ольгу без тени улыбки, — Ольга Юрьевна, мой отец — Михаил Николаевич Берестовский. Ему семьдесят три. Человек он незаурядный. Прожил жизнь, достойную романа. Океаны бороздил, в тайге зимовал, бизнес создавал из ничего. Но вот беда – рассказчик он отменный, а вот записывать – не умеет. И глаза уже не те. Ищет литературного помощника. Секретаря, если угодно. Того, кто сумеет ухватить его стиль, его огонь, и облечь в достойную форму. Работа – по выходным. Плата, – он сделал паузу, давая слову повиснуть в воздухе, – более чем достойная. А если результат превзойдет ожидания… – Роман Михайлович многозначительно улыбнулся, — отец человек щедрый. Может и озолотить.
Оля чуть не поперхнулась чаем. “Озолотить”!!! Слово, которое в ее лексиконе соседствовало с “эльфами” и “выигрышем в лотерею”. Но глаза Романа Михайловича не шутили. Они были серьезны, как счет в швейцарском банке.
— Берестовский? – переспросила Зинаида Николаевна, вглядываясь в гостя, — это те самые, что… парк в городе?
— Парк “Берестовский” – подарок отца жителям нашего города в его семидесятилетие, – кивнул Роман Михайлович, — еще есть стипендии в Университете нефти и газа, сеть заправок “Берест”, супермаркеты “Береста” — мелочи жизни, — махнул рукой, как будто отгонял назойливую муху, а не перечислял империю. Но на самом деле, Роман Михайлович очень гордился своей принадлежностью к семейному делу Берестовских. Это Ольга сразу поняла, но говорить ничего не стала, а только вежливо улыбнулась.
— Надо же! — снова схватилась за сердце Зинаида Николаевна, — нам очень приятно познакомиться с членом семьи Берестовских. Роман Михайлович приосанился и снисходительно улыбнулся:
– Отец обожает передачу, “Семейные истории”. Говорит, душевно. А недавно ему кто-то проговорился, что истории эти… ну, не совсем реальные. Что их придумывает талантливый сценарист. Вот он и загорелся: “Найди мне этого сценариста! Скажи, что заплачу сколько попросит! Привези!”
Оля почувствовала, как по щекам разливается жар. Ее скромные сценарии, написанные впроголодь, ради оплаты счетов за лекарства мамы… ими восхищался сам Михаил Николаевич Берестовский? Основатель парка и супермаркетов, почетный гражданин города, миллиардер? Это было сюрреалистичнее любого ее сюжета про говорящего кота.
— Вы предлагаете мне работу? Мне? —переспросила Оля, все еще не веря.
— Вам, Ольга, – подтвердил Роман Михайлович. Его взгляд был теплым, почти отеческим, — отец не терпит промедления. Завтра суббота. Если Вы свободны, я бы Вас отвез к нему. Познакомить. Посмотреть, сработаетесь ли.
Мысли в голове Оли пронеслись вихрем. Большие деньги. Очень большие деньги. Мама. Москва. Клиники. Обследование. Шанс. Единственный шанс за долгое время вырваться из порочного круга “сценарий-лекарство-счет-сценарий”.
— Я свободна! – выпалила она, даже не думая, — то есть, да! Конечно! Завтра – идеально!
Зинаида Николаевна посмотрела на дочь с тревогой и надеждой. Оля поймала этот взгляд и кивнула: “Все будет хорошо, мам”.
Роман Михайлович улыбнулся, довольный:
— Отлично! Заеду за Вами завтра, скажем, в десять утра? Отец живет за городом, в родовом поместье. Дорога займет около часа.
— В десять – прекрасно, – Оля чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. От волнения и предвкушения. “Родовое поместье” — звучало как из ее же сценария.
Неожиданный гость допил чай, съел еще один пирожок, щедро похвалил кулинарный талант Зинаиды Николаевны, и удалился с той же неспешной элегантностью, с какой появился. Запах дорогого парфюма еще долго витал во , смешиваясь с запахом роз и пионов.
Калитка закрылась, а еще через некоторое время, послышался звук, удаляющегося автомобиля. Наступила тишина. Оля и Зинаида Николаевна переглянулись.
—Берестовские… – прошептала мама, осторожно присаживаясь на стул и прижимая руку к груди, — надо же… А я думала, они на “Мерседесах” по воздуху летают…
— Мам, это шанс, – Оля присела перед ней, взяв ее руки. Они были холодными, — большие деньги. Очень большие. Мы сможем съездить в Москву, к лучшим врачам. Все проверить. Все.
— Он же старый. Вдруг капризный? Вдруг работа тяжелая? — в голосе Зинаиды Николаевны звучала материнская тревога.
— Мам, я писала сценарий про бабушку, которая научила кота играть на баяне! – Оля фыркнула, — я справлюсь с любым капризом миллионера. Главное – деньги. И шанс для тебя.
Она поднялась, глядя на разбросанные по полу бумаги – ее “гениальные” сценарии. Завтра она поедет в “родовое поместье” и начнет писать настоящую историю. Историю человека, который мог купить полгорода, но не мог записать свои воспоминания.
— Ну что ж, Михаил Николаевич, – подумала Оля, собирая листы, – готовьте Ваши байки. И Ваш кошелек. Королева Ляля (пусть и сценаристка) едет на бал. Надеюсь, там не придется убегать до полуночи или придется? — мысленно произнесла девушка и улыбнулась одними кончиками губ.
Легкая ирония смешивалась в ней с диким волнением. Завтрашний день висел в воздухе, как билет в другую жизнь – роскошную, пугающую и невероятно нужную. Ради мамы. Ради шанса. Ради этих перламутровых пуговиц на фоне их скромного быта, которые вдруг стали символом надежды…
*****
Субботнее утро в поселке Солнечный выдалось таким же безмятежно-сонным, как кот Василий, растянувшийся на теплом крыльце дома Калининых. Оля, однако, чувствовала себя скорее мышью, которую этот кот вот-вот схватит. Волнение скручивало желудок в тугой узел. Сегодня – день Х. День собеседования у самого Михаила Николаевича Берестовского. Едва Ольга услышала звук автомобиля, подъехавшего к двору Калининых, она крикнула в сторону летней кухни:
— Мам, я поехала! — Оля выглянула в окно и, увидев мать выходящую из летней кухни, натянула единственное свое "выходное" платье – скромное, синее, купленное в сетевом магазине по акции "Стильно, модно, молодёжно (и очень дёшево)".
Зинаида Николаевна, бледная, но с теплым блеском в глазах, выглянула из кухни, опираясь на костыль (последствия инфаркта все еще давали о себе знать).
— Олечка, родная, не волнуйся! Ты умница, справишься. И гляди – подвезет тебе этот старый меценат. – Она подмигнула. – Может, не только деньгами озолотит, а еще и внук его какой-нибудь холостой под руку подвернется?
– Ма-а-ам! – Оля закатила глаза, но улыбнулась. Личная жизнь? Это что-то из области мифологии, вроде единорогов. Между работой на ТВ, подработками (то тексты для сайта похоронного бюро, то сценарии корпоративов для завода пластмасс), уходом за мамой и поездками по аптекам, на романтику оставалось ровно минус три часа в сутки, — я за деньгами, за хорошими деньгами, а не за женихами. На твое обследование в Москве нам нужны деньги. Все остальное – факультатив. И внуки Берестовских меня точно не интересуют. Тем более, у него, по-моему, внучка, — пожала плечами Ольга.
— Откуда известно? — удивилась Зинаида Николаевна.
— Из интернета, мам, – засмеялась Оленька, выбежав на порог дома.
— Все он врет - этот ваш интернет! Искусственная голова, что с него взять, – махнула рукой мать, поцеловала дочку и перекрестила в дорогу.
За калиткой, Ольга увидела такси, которое для нее вызвал Роман Михайлович. Девушка усмехнулась, усаживаясь в машину. Она почему-то подумала, что Роман Берестовский сам приедет за ней. “Какая же я дура”, — подумала Ольга, — “кто я такая, чтобы сам Берестовский приехал за мной”?
Девушка вовсе не заметила, как быстро такси доставило ее к “поместью” Берестовских. Автомобиль остановился возле ворот, которые, казалось, отделяли не просто участки, а целые миры. Поселок Солнечный с его покосившимися заборами и ароматами цветущих яблонь остался позади. Впереди возвышался… ну, это сложно было назвать просто домом. Это был особняк. Не помпезный дворец олигарха, а скорее основательное, добротное поместье, утопающее в зелени вековых лип и кленов. Белокаменный, с колоннами у входа, он выглядел как воплощение мечты провинциального архитектора о стабильности и достатке.
— Ну, Калинина, – прошептала Оля, вылезая из такси и ощущая, как ее синее платье внезапно показалось ей нелепым на фоне этих ворот из кованого железа, – ты же сценарист. Сценарий твоей жизни только что резко сменил жанр социальной драмы на авантюрную комедию. Или мелодраму. Главное – не фарс.
Ольгу Калинину встретил тот самый Роман Михайлович, уже без шляпы, в элегантном твидовом пиджаке. Он излучал деловую благожелательность.
— Ольга, здравствуйте! Прекрасно, что приехали. Отец уже в нетерпении. Говорит, целую ночь не спал, вспоминал, с чего начать свои “Записки старого перца”, — мужчина усмехнулся, — папа так себя иногда называет. Прошу, проходите!
Дом внутри поражал не столько роскошью, сколько ощущением прочности, нажитого не за год, а за поколения. Высокие потолки, дубовые панели, картины в тяжелых рамах (скорее, портреты предков, чем авангард), ковры, поглощающие шаги. В доме пахло старыми книгами, дорогим деревом и легкой ноткой лекарственных трав.
Михаил Николаевич Берестовский восседал в огромном кресле у камина (хотя на улице было лето, камин был холодным и чистым, как экспонат). Хозяин дома не был похож на дряхлого старика. Это был мощный, крепко сбитый мужчина с густыми седыми бровями, под которыми поблескивали острые, как шило, глаза. Одет безупречно – мягкая рубашка, жилетка. На переносице – пенсне. Рядом стояла массивная трость с серебряным набалдашником в виде медвежьей головы.
— А, вот и наша визави! – прогремел он голосом, привыкшим командовать. Голос был низким, чуть хрипловатым, но полным силы, — подходите ближе, девушка, дайте на Вас поглядеть! Роман, ты чего загородил проход?
Оля подошла, чувствуя себя как на смотру невест в XIX веке.
— Здравствуйте, Михаил Николаевич. Очень приятно. Ольга Калинина.
— Калинина… – он повторил фамилию, словно пробуя на вкус, — Знакомая фамилия. Ага, вспомнил! Среди Ваших предков не было ли известных революционеров или авиаконструкторов? Может быть расстреляли кого? – Михаил Николаевич вдруг хохотнул, и смех его был таким же громким и неожиданным, как выстрел. Хозяин дома еле успокоился, а когда перестал смеяться, то смахнул слезу и кивнул в сторону кресла, — ладно, садитесь.
Ольга совершенно растерялась. Она успела заметить, что пока Михаил Николаевич смеялся, Роман Михайлович даже не улыбнулся. Наоборот, он даже, как будто бы, рассердился.
— Нет, у меня не было в роду… хотя, я не знаю, извините, — Ольга моментально покраснела. Вся кровь ударила ей в голову. Девушка начала волноваться, а Михаил Николаевич ничего не заметил и продолжал:
— Роман говорил, Вы сценарии для “Семейных историй” пишете? Эти душещипательные байки про потерянные кольца, найденных через полвека братьев и собак-спасателей?
Оля села на краешек предложенного кресла, стараясь сохранить достоинство.
-– Да, Михаил Николаевич, это моя основная работа. Я стараюсь, чтобы истории были… правдоподобными и трогательными.
— Трогательными! Ха! – старик стукнул тростью об пол, — слезу у зрителя выдавить? Это вы умеете. А вот записать жизнь так, чтобы читатель не зевал и не плевался от слащавости? Вот это задача! Мне не слезу пустить надо, молодой человек… девушка… Ольга! Мне надо, чтобы потомки знали: их дед был не просто нефтяной бочкой с деньгами! Он жизнь прожил – огонь, воду и медные трубы! От геолога в тайге до… до вот этого кресла. С приключениями, ошибками, дурацкими поступками и парой настоящих подвигов. Без прикрас!
Он уставился на Олю своими острыми глазами.
— И вот Роман говорит, Вы – та самая, кто может из моей словесной окрошки слепить что-то внятное и даже интересное. Так ли это? Или Вы только про заблудившихся котиков горазды?
Оля почувствовала, как внутри все сжалось, а потом распрямилось. Ее профессионализм ставили под сомнение? Ха! Она, Оля Калинина, доцент по бедности и аспирант по написанию текстов на любую тему за еду!
– Михаил Николаевич, – начала она, и голос ее звучал увереннее, чем она ожидала, — котики – это святое, их трогать нельзя. А вот жизнь человека, особенно такая насыщенная, как Ваша, это же готовый сериал! Только без дурацких сценаристов, которые все испортят. Задача – не приукрасить, а найти ту самую нить, драматургию реальных событий. Уловить Ваш голос, Ваш характер. Чтобы читатель не просто узнал факты, а почувствовал Вас. Услышал, как Вы стучите этой самой тростью и говорите: “Роман, ты чего загородил проход?”. Вот это я могу.
Михаил Николаевич замер. Пенсне блеснуло. Потом углы его губ дрогнули, и он снова громко рассмеялся.
– Нравится мне Вы! – заявил он, — прямо в точку тростью ткнула! Голос мой уловить… Ха! Роман! Видал? Нашел свое перо старый ворон! — хозяин дома повернулся к сыну, который с облегчением улыбнулся у двери, но глаза его остались холодными.
— Как скажешь, папа, — сдержанно ответил Роман Михайлович.
Отец отмахнулся от “зануды”-сына и снова посмотрел на Ольгу:
— Ладно, Ольга Калинина, беру Вас на испытательный срок. Суббота, воскресенье, с десяти утра. Обед – здесь. Платить буду… — Михаил Николаевич назвал сумму, от которой у Оли перехватило дыхание. Это были не просто деньги на обследование. Это были деньги на “лучшее” обследование. И еще оставалось!
Ольга мечтательно улыбалась, а Берестовский старший между тем продолжал:
— Платить буду наличными. Если через месяц не передумаю и не решу, что Вы превратили мою бурную жизнь в историю про котенка – контракт и оплата станет в разы больше. Вопросы?
Вопросов не было. Был только легкий звон в ушах от названной суммы и дикое желание позвонить маме и завопить: “Мам, мы скоро поедем в Москву!”
— Никаких вопросов, Михаил Николаевич, – четко ответила Оля, поднимаясь. – С понедельника? То есть, послезавтра?
– Послезавтра! – подтвердил Берестовский, — и привозите тетрадку потолще. И ручку. Компьютеры я не люблю, шумят. Писать будете от руки. Старая школа. Привыкните, — Михаил Николаевич закинул ногу на ногу и махнул тростью, – Роман, проводи. И чтобы в понедельник к десяти была как штык…
На обратном пути в такси Оля смотрела на мелькающие за окном знакомые улицы Солнечного, но видела уже другие картины. Не скромный домик, а просторные кабинеты московских клиник. Не заботы о ближайшей подработке, а… возможность просто дышать. А еще – колоритную фигуру Михаила Николаевича, его пенсне, трость и этот властный голос. "Нашел свое перо старый ворон!" – эхом звучало в голове.
Ольга достала телефон:
— Мам? – голос ее дрожал от сдерживаемых эмоций, — всё. Я его летописец. С понедельника. То есть, с послезавтрашнего дня. И мам, мамочка, — дочь Зинаиды Николаевны глубоко вдохнула, – начинай собирать чемодан. Мы скоро поедем в Москву. Скоро.
Зинаида Николаевна на другом конце провода сначала замолчала, а потом Оля услышала тихие всхлипы, смешанные со смехом.
— Олечка, доченька моя, ты умница! Горжусь тобой, королева Ляля!
Дом Калининых в поселке Солнечный встретил Олю запахом свежего хлеба и маминых пирожков. Василий кот лениво приоткрыл один глаз. Все было как всегда. И в то же время – все изменилось. Появился новый, странный, немного пугающий, но безумно перспективный сюжет. С главным героем – эксцентричным старым вороном по фамилии Берестовский. И Оле не терпелось начать его записывать. С легкой иронией, конечно. Но и с должным почтением к сумме в конце дня. Ведь королевам, пусть и бывшим, а ныне просто любящим дочерям, иногда нужны не только короны, но и хорошие врачи. А для этого нужны золотые перья. Или хотя бы надежные шариковые ручки с толстой тетрадью.
*****
Понедельник ворвался в жизнь Ольги раньше будильника и планов. Машина такси остановилась у чугунных ворот особняка Берестовских, когда тени еще лежали длинными и синими, а воздух пахнет не городской пылью, а скошенной травой и дорогим воском для паркета. "Ранняя пташка... червячка ловит или тайны?" – подумала Ольга с легкой иронией, поправляя сумку. Войдя в притихший холл, где мраморный пол отражал блики от тяжелой люстры, она сразу почувствовала необычную напряженность. Тишина была не сонной, а настороженной, как перед грозой.
Вместо привычного бормотания радио из гостиной или шагов – ни звука. И тут из-за угла, словно тень от статуи, вынырнула горничная Галина. Лицо ее, обычно спокойное, сейчас было бледным и озабоченным. Она поманила Ольгу не пальцем, а всем телом, нервно оглядываясь на лестницу, ведущую на второй этаж.
— Ольга Юрьевна Калинина? Сюда, сюда, милочка, – прошептала Галина, затягивая ее в сторону коридора, ведущего в служебные помещения, — не наверх сейчас, не к нему. Еще слишком рано. Вам ведь назначено в десять!
— Доброе утро! Что случилось? – Ольга почувствовала, как учащается пульс. В этом доме тишина редко означала покой.
— Процедуры, – вздохнула горничная, опуская голос до едва слышного шепота, — я - Галина, горничная. Роман Михайлович предупредил и велел встретить Вас, если приедете раньше назначенного. Михаил Николаевич не любит этого, —- Галина начала интенсивно качать головой.
— Чего не любит? — широко открыла глаза Ольга. Колени ее дрожали. Только сейчас Ольга поняла, насколько она дорожит этой, внезапно на нее обрушившейся, работой. Что если ее уволят, даже не позволив приступить к работе, не дав возможности проявить себя?
— После того, как у хозяина случился инфаркт, он особенно тщательно следит за здоровьем. Даже процедурный кабинет дома организовал. Каждый день приезжает доктор - врач реабилитолог Иван Павлович Ледовский. Михаил Николаевич и его личный врач закрываются там, – Галина кивнула куда то в сторону цокольного этажа. — ... ну, в кабинете особом. Том самом. – Галина многозначительно подняла брови, словно "тот самый кабинет" был входом в заколдованную пещеру. – С утра там. И что делают – один Бог ведает. Микроскопы там, шприцы с иглами по локоть... или, может, гипноз какой? Кто их знает, этих докторов.
Ольга мысленно представила Михаила Николаевича – этого грозного, подтянутого патриарха – в окружении таинственных аппаратов. Картинка была сюрреалистичной.
— И главное, – продолжила Галина, оглядываясь еще раз, – Михаил Николаевич терпеть не может, чтоб об этом... ну, о его слабости... говорили. Если узнает, что Вы в курсе... Ой, лучше не думать! Рассердится ужасно. Поэтому я Вас сюда, на кухню. Валентина Анатольевна чайком угостит. Переждете.
Кухня в особняке Берестовских была островком тепла и простой жизни среди бархата и хрусталя. Здесь пахло свежеиспеченным хлебом, луком и чем-то уютно-молочным. Солнечный свет, уже набравший силу, заливал старый, но добротный деревянный стол. На плите тихонько побулькивал огромный медный чайник. Кухарка Валентина Анатольевна, женщина крепкого сложения с добрыми, но усталыми глазами и неизменным пятном муки на фартуке, ставила на стол тарелку с аппетитными, румяными маленькими пирожками с капустой и яйцом.
— Садитесь, Ольга Юрьевна, садитесь, – засуетилась кухарка, — чайку горяченького с дороги? Галина права, у нас тут тихо, уютно. И разговоры... тоже тихие, — Валентина Анатольевна многозначительно подмигнула, наливая чай в толстые фарфоровые чашки с позолотой по краю – явно не из сервиза для господ.
Ольга с благодарностью приняла чашку. Тепло разливалось по ладоням, а атмосфера кухни, этот союз двух женщин, знавших дом как свои пять пальцев, располагала к доверию. Кто, как не они, были настоящими хранителями семейной летописи, написанной не чернилами, а сплетнями, наблюдениями и крошками от барского стола?
— Так вот, – начала Галина, двигая свой стул ближе, глаза ее блестели азартом архивариуса скандальных хроник, — никто, лучше нас с Валентиной не познакомит тебя, Ольга Юрьевна, с обитателями этого дома! Слушай внимательно и запоминай.
— А зачем? — растерялась Оленька, — я буду работать только в кабинете Михаила Николаевича. С Романом Михайловичем я уже знакома, а остальные мне без надобности. Извините, но сплетни я не люблю, – пожала плечами Ольга и сделала глоток ароматного чая.
— А это не сплетни, а правда, — надула губы Галина, – ты за кого же нас принимаешь?
— Ты не гонорись, Оля, — вздохнула Валентина Анатольевна, – если ничего не будешь знать о хозяевах, долго здесь не продержишься. Мы не просто так, а помочь тебе хотим. Вот ты сейчас приехала раньше назначенного, а ведь хозяин этого не любит! Несколько таких ошибок и ты вылетишь отсюда, несмотря на все свои таланты, – усмехнулась Валентина Анатольевна.
— Извините меня, – покраснела Ольга, — если можно, я бы очень хотела узнать об обитателях этого дома.
Валентину долго уговаривать не пришлось. Женщина подвинулась поближе к Ольге и широко открыла глаза:
— Я работаю в доме Михаила Николаевича уже сорок лет! Правда, первой его жены не застала. Когда я пришла в этот дом, хозяин собирался жениться уже во второй раз! На Изольде Викторовне... красавица была, балерина!.. так вот, у нее уж сынок был, Роман, десяти годков. Михаил Николаевич его усыновил, честь по чести. А через годик Анечка родилась. Анастасия Михайловна. Ася.
Валентина Анатольевна задумалась и вздохнула, помешивая ложечкой сахар в чашке Ольги, хотя сахара там еще не было. Рассказ кухарки продолжила Галина, которая хоть и была намного моложе и, явно, знала о жизни хозяина по рассказам старожилов, но молчать не собиралась:
— Аську-то... ну, боготворил отец, – продолжила Галина, — солнышко наше. Принцесса. Ни в чем отказа не знала. Игрушки – самые дорогие, платья – из Парижа, капризы – закон. И выросла... – Горничная сделала много значительную паузу, подбирая слова, – ну, скажем так, характером не вышла. Избалованная – это мягко сказано. Гулящая девица! — широко открыла глаза горничная.
Родителям хамство в глаза, прислугу – так вообще за людей не считала. Никого не слушала, ветер в голове!
— А Роман Михайлович? – спросила Ольга, откусывая большую часть пирожка. Тесто было нежным, начинка – сочной.
— Рома? – Валентина Анатольевна качнула головой, — золото, а не парень. Учился – загляденье. Университет с красным дипломом. Женился на девушке из хорошей семьи. На той самой, на которую отец указал. Римма Георгиевна наша тихая, скромная. Роман очень старался угодить отцу. Все делал, как Михаил Николаевич хотел. Старался, как мог. Но... – Кухарка тяжело вздохнула, — чувствовал парень, что отец-то его уважает, это да. Вежлив. Но душой болеет за Аську. Ту – любил больше жизни. А с Ромой... как с хорошим управляющим. Почтительно, но без души.
Ольга вспомнила мельком увиденную вчера в гостиной изящную, ухоженную женщину с каре черных, как смоль, волос. Элегантную и немного холодную.
-– А вот ту даму, с черными волосами... вчера видела... это и есть Римма Георгиевна?
Галина кивнула:
— Она самая! Жена Романа Михайловича. А Ася... – Вдруг оживление с лица горничной слетело, как маска. Она потупилась, покручивая край фартука. Валентина Анатольевна перекрестилась едва заметно.
— Аси... нет, Оля, – тихо сказала кухарка, — умерла. Совсем молоденькой была. Беда...
Ольга замерла с половинкой пирожка у рта. Шок, холодный и липкий, пробежал по спине. Та яркая, взбалмошная девушка, только что ожившая в рассказе горничной и кухарки... мертва?
— Как?.. – выдохнула она.
— Горе, – прошептала Галина, оглядываясь на дверь, — страшное горе. После Асиной смерти, Изольда Викторовна не выдержала. Сердце остановилось. Недели не прошло. Вот так и остался Михаил Николаевич один. Вдовцом. Уж сколько лет... – Галина махнула рукой, словно отгоняя тяжелое воспоминание.
Ольга пыталась осмыслить масштаб трагедии. Потерять дочь, а затем и жену... И жить в этом огромном, теперь наверняка еще более пустынном доме.
-– Так кто же сейчас здесь живет? – спросила она, стараясь привести мысли в порядок.
-– Сам хозяин, Михаил Николаевич, – перечислила Галина, вернувшись к более безопасной теме. -– Роман Михайлович, сын приемный. Его супруга – Римма Георгиевна, которую вы видели. И их дочка... наша Алечка. Алевтина Романовна. Двадцать три года ей, – на лице горничной появилась гримаса, смесь неодобрения и привычной усталости, — та еще оторва, скажу я вам. Наглая. Беспринципная девица. Чистый бес в юбке, прости Господи.
Ольга уже открыла рот, чтобы спросить самое главное, самое жгучее – “как” умерла Ася? Что случилось с этой избалованной, молодой жизнью? Но слова замерли на губах.
Дверь на кухню распахнулась резко, без стука.
В проеме стоял Роман Михайлович. Высокий, подтянутый, в безупречно сидящем костюме. Его лицо, обычно спокойное и вежливо-отстраненное, сейчас было каменным. Глаза, холодные и острые, как скальпель, скользнули по Ольге, затем устремились на Галину и Валентину Анатольевну. На кухне воцарилась гробовая тишина. Даже чайник на плите словно притих. Валентина Анатольевна застыла с полотенцем в руках, Галина резко побледнела, уронив ложку на пол с глухим лязгом.
-– Ольга Юрьевна, – голос Романа Михайловича был тихим, ровным, но каждый звук в нем звенел ледяной сталью, –отец ждет вас. В кабинете. Сейчас. Я провожу Вас через минуту, – сын хозяина кивнул в сторону гостиной, давая понять Ольге, чтобы она вышла.
Ольга вскочила, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а затем отступает. Она кивнула, не находя слов. Едва она переступила порог кухни, направляясь в зловещую тишину особняка, как за ее спиной раздался тот же ледяной голос, обращенный теперь к прислуге:
— И чтобы я больше не слышал никаких “бесед” о семье. Закройте рты. Раз и навсегда. Иначе... – Он не договорил, но угроза повисла в воздухе гуще пара от чайника, — понятно?
Тихий, испуганный шепот Галины: "Поняли, Роман Михайлович..." – был последним, что услышала Ольга, прежде чем дверь на кухню захлопнулась с мягким, но окончательным щелчком.
*****
Ольга шла за Романом Михайловичем по длинному, устланному ковром коридору. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые бархатные портьеры, рисуя на полу золотые полосы. Но тепла в них не было. Только холодок страха и вихрь обрушившихся тайн. Она шла на встречу с человеком, который ненавидел разговоры о своей слабости, в дом, полный боли, призраков и живых людей, чьи рты только что приказали закрыть.
"Спокойно, Ольга, – мысленно твердила она себе, поднимаясь по широкой лестнице, — просто иди. И смотри в оба..." Тиканье старинных часов в холле отмеряет секунды, гулкие, как удары сердца в этой внезапно ставшей враждебной роскоши. Тайна Аси висела в воздухе невысказанным вопросом, а дверь заветного кабинета Михаила Николаевича ждала впереди, тяжелая и непроницаемая. Что за "процедуры" за ней? И что ждало ее за ней сейчас?
*****
Дверь в библиотеку отворилась бесшумно, и Ольга замерла на пороге, словно вступив на священную землю. Воздух здесь был другим – густым, насыщенным вековой мудростью, терпким ароматом старинной кожи переплетов и едва уловимым запахом воска. Высоченные потолки терялись в полумраке, а стены от пола до карнизов были сплошь уставлены книжными шкафами из темного, почти черного дуба. Тысячи корешков – алых, изумрудных, золотых, потертых коричневых – создавали гипнотическую мозаику знания. Казалось, сама тишина здесь гудела низким, мудрым гулом.
— Боже правый, — прошептала Ольга, и ее рот действительно остался приоткрыт от изумления. Она никогда не видела столько книг. Ни в сельской библиотеке, ни в скромном читальном зале университета. Это была не библиотека, а целый мир, застывший в дереве и бумаге.
— Нравится? — голос Михаила Николаевича прозвучал сбоку, мягко, с легкой усмешкой в углу глаз. Он наблюдал за ее реакцией, стоя у массивного письменного стола, заваленного папками, стопками бумаг и открытыми фолиантами.
Ольга резко закрыла рот, смущенно покраснев:
— Это… это невероятно, Михаил Николаевич. Просто храм какой-то.
Он кивнул, удовлетворенно:
— Моя крепость. И мое спасение, — хозяин библиотеки махнул рукой в сторону широких, почти во всю стену, французских окон, выходивших на террасу, — а вот и вид, который я ценю не меньше книг. Иди сюда.
Ольга осторожно ступила на мягкий персидский ковер, боясь нарушить царящую здесь атмосферу значимости. Подойдя к окнам, она снова ахнула. За террасой открывался вид на огромный, ухоженный сад, который в этот летний день пылал всеми оттенками зелени. Розы вились по аркам, липы шелестели густой листвой, а вдалеке виднелась аккуратная яблоневая аллея. Солнце играло в каплях только что прошедшего дождя, превращая сад в сияющее изумрудное царство. Контраст между этой буйной, жизнеутверждающей красотой и тишиной библиотеки с ее тяжелыми томами был поразителен.
— Как красиво, — вырвалось у Ольги, — такой покой…»
— Покой обманчив, Ольга Юрьевна, – тихо сказал Берестовский, подходя к своему столу, — особенно когда за спиной вот это, – хозяин дома обвел рукой хаос документов, карт, исписанных листов. Ольга впервые внимательно посмотрела на стол. Помимо книг, там царил настоящий рабочий шторм: финансовые отчеты с яркими маркерами, чертежи, какие-то юридические бумаги с печатями, стопка писем. И рядом – пузырек с таблетками и тонометр, немые напоминания о недавнем инфаркте.
— Вы… Вы столько работаете? — не удержалась Ольга, глядя на этот вал, — после больницы? Врачи же наверняка…
— Врачи велят лежать и смотреть в потолок, – отмахнулся Михаил Николаевич, садясь в глубокое кожаное кресло. Голос его звучал устало, но в нем чувствовалась железная воля, — а у меня дел – как у этого сада листьев. Бизнес не потерпит. Да и мысли от дел не так одолевают, — Берестовский пристально посмотрел на Ольгу:
— А ты, Ольга Юрьевна как живешь? — миллиардер, хозяин огромной компании с интересом посмотрел на девушку.
Ольга потупилась. Белый воротничок ее скромного платья вдруг показался ей особенно вылинявшим:
— С мамой живу. В поселке Солнечный. У нас есть дом и сад! – улыбнулась Ольга и закатила глаза, раздумывая что бы еще рассказать этому могущественному человеку.
— Не густо, — Михаил Николаевич постучал пальцами по столешнице из красного дерева, — мама здорова? – нахмурился Берестовский.
— Мама … она родила меня в 47 лет, очень поздно. Поэтому, мама уже в возрасте. Ей уже 73 года. Мама перенесла инфаркт, но уже все хорошо. Мы справимся, — Ольга улыбнулась одними губами. – и, вообще, у нас все хорошо. Мы хорошо живем, дружно.
— Не жалуешься, – заметил Берестовский, и в его взгляде мелькнуло что-то теплое, почти отеческое, — это правильно. Жалобы – удел слабых. Я вот, знаешь ли, тоже не понаслышке знаю, что такое нужда. Настоящая, горькая, — Михаил Николаевич откинулся на спинку кресла, глядя куда-то поверх книжных полок, в прошлое, – отец мой был большим партийным шишкой. Но в пятьдесят третьем, сразу после Сталина… его взяли. А меня с матерью – выслали. Как щенков. Дальний Восток, глухомань. Там и вырос. В родные края на юг вернулся уже взрослым мужиком, с нуля начинал. Без связей, без денег. Только кулаки да голова на плечах.
Хозяин дома замолчал, и Ольга почувствовала, как тяжела эта память. Этот человек, сидящий среди роскоши, знал голод и холод не по книгам.
— Но… – Михаил Николаевич резко переменил тему, его взгляд стал пронзительным, изучающим. – Скажи-ка, Оленька, Галина и Валя рассказывали тебе о нашей семье? — Михаил Николаевич прищурился, и на его губах появилась странная улыбка – смесь горькой иронии и какого-то внутреннего удовольствия от предстоящего рассказа. Он даже крякнул тихо, по-стариковски.
Ольга смутилась еще больше. Она вспомнила обрывки разговора на кухне:
— Так… в общих чертах, – уклончиво ответила она. – Ничего особенного.
— Ничего особенного, — Берестовский усмехнулся сухо, — давай-ка я лучше сам тебе расскажу. Чтобы не слышала всякие сплетни и домыслы. Правда – она тяжелее, но честнее, — Михаил Николаевич взял со стола серебряную рамку, которую Ольга раньше не заметила. В ней сияла улыбкой молодая, невероятно красивая девушка с шикарными длинными волосами и дерзким взглядом. В ее глазах читался и ум, и каприз, и безудержная жажда жизни.
— Ася, – произнес Михаил Николаевич, и голос его внезапно охрип, стал тише, но невероятно насыщеннее. Он гладил пальцем стекло над лицом дочери, — Анастасия Михайловна. Родилась в восемьдесят четвертом. Мне уже за тридцать было. Поздний, единственный, самый дорогой подарок судьбы… и самый страшный ее удар, — несчастный отец замолчал, собираясь с силами. Ольга замерла, сердце ее сжалось в предчувствии.
— Она была… не подарок, – продолжал Берестовский с горькой нежностью, — огонь, а не девчонка. Умная, талантливая, но своенравная до безумия. Как я думал – наследница всего этого, – он махнул рукой, охватывая и библиотеку, и сад, и незримую империю за стенами дома, — после школы укатила в Москву, в университет. Говорила – вернусь. Не вернулась. Никогда.
Он закрыл глаза, и Ольге показалось, что по его щеке скатилась невидимая слеза. Голос стал едва слышным шепотом, полным невыразимой боли:
— Она умерла, Оленька. Ей был всего двадцать один год. Совсем дитя. Оставила… записку. Непонятную, страшную. И шагнула с крыши девятого этажа.
В библиотеке воцарилась гробовая тишина. Даже сад за окном будто замер. Ольга чувствовала, как холодок пробежал по спине. Она смотрела на могучую фигуру Берестовского, ссутулившуюся под невидимым грузом, и представляла хрупкую девушку на краю бездны. Ужас и жалость сковали ее горло.
— Я… я не могу представить, – прошептала она наконец. – Какой кошмар!
— Кошмар, который не кончается, – открыл глаза Михаил Николаевич. В них горела теперь не боль, а холодный, неукротимый огонь, — яделал все, Ольга Юрьевна. Все, что мог. Платил бешеные деньги. Нанял лучших сыщиков, частных детективов из Питера, из-за границы даже. Копались в ее жизни, в ее друзьях, в каждом шаге. Он сжал кулаки, костяшки побелели, — ничего. Ни одной зацепки. Ни одного внятного ответа. Смерть моей Аси так и осталась тайной. Покрытой мраком. Как будто ее стерли».
— И что же? – осторожно спросила Ольга, сердце ее колотилось. – Вы смирились?
Как гром средь ясного неба прозвучал удар кулака по дубовому подлокотнику кресла. Михаил Николаевич вскочил, его лицо исказила ярость, смешанная с отчаянной решимостью.
— Как бы не так! – прогремел он, и эхо покатилось между книжных полок, — никогда! Пока я дышу, я буду искать! Ася была сложной. Да, не ангел. Но она моя кровь! Моя единственная дочь! Пока не найду того, кто ее сломал, кто довел до этого края, не успокоюсь! Я решил – не умру. Не имею права умереть, пока не разгадаю тайну ее смерти!
Хозяин дома тяжело дышал, уставившись на Ольгу горящим взглядом: А если разгадаю, если правда выплывет… ты должна будешь написать об этом, Ольга! В этих мемуарах. Чтобы все знали! Чтобы память ее была очищена, а преступник, который довел ее до самоубийства, наказан!
Вдруг все кусочки мозаики в голове Ольги сложились. Утренние визиты "доктора", его деловитость, отсутствие медицинского саквояжа, серьезные разговоры с Михаилом Николаевичем за закрытыми дверями кабинета… Теперь она поняла. Это был не врач. Это был детектив. Приезжающий с отчетами по делу "Аси". Каждое утро. День за днем. Год за годом. Неутомимый и, пока что, безуспешный рыцарь погибшей дочери.
— Я напишу, Михаил Николаевич, – тихо сказала Ольга, чувствуя, как ответственность за будущую книгу обретает новый, страшный и святой смысл…
История полностью здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)