"Забудьте о нашем поколении, как будто мы никогда не жили", - эти исполненные горького самоотречения строки, стали одним из символов "польского катастрофизма", "потерянного поколения" Польши, юность которого пришлась на годы Второй мировой войны. Войны, принесшей Польше не только тяжелые поражения и страшные жертвы, но и глубокий нравственный и идеологический кризис. Отрицать это бессмысленно, как и то, что на переломе эпох, на крови и отчаянии, на позоре и героизме возродилась новая Народная Польша.
Нравственный "катарсис", который пережило при этом польское общество (особенно отравленная войной молодежь), с неизбежными декадансом и пессимизмом, относится уже к первым послевоенным годам и даже десятилетиям.
Но в самые черные и беспросветные годы - с 1939 по 1945 (не будем забывать, что война для поляков длилась дольше, чем для любого народа Европы), молодость Польши, вопреки всему, верила, боролась и созидала.
Красноречива для понимания духа этой сражавшейся, побежденной и выстоявшей страны история яркого созвездия юных поэтов польского Сопротивления. Период взросления их таланта пришелся на мрачные времена гитлеровской оккупации, пик творчества - на часы томительного ожидания между партизанскими операциями, а закат... У них не было заката. Быть может, самых лучших, самых вдохновенных строчек в своей жизни они не успели написать, сгорев в трагическом пожаре Варшавского восстания 1944 г...
За них дописывали их выжившие боевые братья/сестры и товарищи по перу. Дописывали с разной степенью успеха и одаренности - но всегда post factum.
Голоса молодых поэтов подпольной Польши тем ценнее и важнее, что долетают до нас через толщу лет именно оттуда!
Кшиштоф Камиль Бачинский (Krzysztof Kamil Baczyński), пожалуй, самый известный из "поколения Колумбов", как с легкой руки ветерана Сопротивления и писателя Романа Братного (автора популярного романа "Колумбы, год рождения - 20-й") стали называть тех, кому в дни восстаний и партизанской войны было едва за двадцать.
Происхождения у нашего героя было самое "подходящее" для помпезной и романтичной предвоенной Польши, сочетавшей игры в модернизацию ХХ в. с архаическими сословно-шляхетскими традициями. Отец - из старинного дворянского рода, ветеран Легионов Пилсудского и борьбы за независимость Польши, заметный политический деятель (Polska Partia Socjalistyczna), а в довесок - писатель, литературный критик и просто состоятельный человек. Мать - видный педагог и, разумеется, тоже шляхетского рода. Словом, что называется, наш Кшись (сокращенное от Кшиштоф) был "из благородной польской католической семьи". В традиционалистской довоенной Польше происхождение многое значило, недаром за восточной границей ее называли "буржуазно-помещичьей".
Казалось бы, перед родившимся 22 января 1921 г. в красавице-Варшаве Кшисем открывались самые широкие жизненные перспективы. Он учился в элитной государственной гимназии им. Стефана Батория, с детства восхищался национальными героями и по-мальчишески упорно тренировал волю. От рождения слабый и болезненный, cтрадавший приступами бронхиальной астмы, он упорными упражнениями заставлял себя не отставать от сверстников в спортивных играх и уличных "подвигах".
Гимназия им. Стефана Батория в предвоенной Варшаве:
Сочинение стишков - любовных ли, патриотических ли - стало для него чем-то большим, чем подростковое увлечение примерно к 16 годам. Примерно тогда же определился Кшись и со своими политическими убеждениями: юноша из "благочестивой" буржуазной интеллигенции примкнул к левым, при чем к конкретно левым - Союзу независимой социалистической молодежи "Спартак" (Związek Niezależnej Młodzieży Socjalistycznej «Spartakus»). Видимо, сказалась уличная дружба с ребятами из "неподходящего общества". Папаша Бачинский до поры смотрел на убеждения сына снисходительно, тем более что и его партия в 1930-х была в оппозиции к установившемуся в стране военно-националистическому режиму. Но воевать в республиканскую Испанию своего непутевого отпрыска все же не отпустил.
Кшись не особенно расстроился (словно чувствовал, что еще успеет навоеваться вдоволь) и вместо окопов под Мадридом оказался в лицее при гимназии (предуниверситетское образование) в классе "гуманистической" направленности. Уже тогда в его характере проявились две, казалось бы, взаимоисключающих черты: творческий романтизм и жизненная практичность, не раз помогавшая ему потом в годы подпольной борьбы. Не желая зависеть в начале своего жизненного пути от связей отца и прекрасно понимая, что стихи хороши как увлечение души, а не средство заработка, наш герой выбрал себе более востребованную профессию: художник-плакатист и иллюстратор - он прекрасно рисовал.
Кшиштоф Бачинский, фото конца 1930-х гг.:
Кшиштоф готовился к поступлению в Академию изящных искусств по классу графики. В 1940 г. увидели свет два небольших сборника его стихов, встреченные в соответствующем кругу благосклонно, но спокойно - поэтический дебют, не более того. Посвящая дни изучению польской литературы и изобразительного искусства, вечера - опытам стихосложения, а в промежутках гоняя в футбол (демократично уравнивавший на поле все классы и сословия) восемнадцатилетний Кшись вступил в жаркое лето 1939-го г., когда в воздухе отчетливо запахло войной.
Футбольный матч в довоенной Польше:
Война пришла в Польшу 1 сентября с грохотом обрушившихся на Варшаву бомб люфтваффе и ревом германских броне-моторизованных колонн на границах .
Танки и мотопехота вермахта в Польше, 1939 г.:
Пока Кшиштоф, как добрый поляк и патриот, собирался добровольцем на фронт, фронт сам постучался в ворота Варшавы стальным кулаком вермахта. Новобранца Кшиштофа Бачинского, сменившего элегантный костюм на мешковато сидевшую с непривычки солдатскую форму, вместо Академии изящных искусств принял 21-й пехотный полк "Дети Варшавы". Однако пока наш герой спешно проходил "курс молодого бойца" и рвался в грохотавшие неподалеку бои, отважная но краткая оборона польской столицы оборвалась капитуляцией. Успел ли рядовой Бачинский поучаствовать хоть в одном бою - неизвестно. Полк его дрался храбро и упорно, а сам он, скорее всего, просто не был еще выпущен из учебного подразделения, когда все закончилось - так быстро и так нелепо.
Гитлеровские войска взяли Польшу, гордившуюся своими славными воинскими традициями, кичившуюся превосходной кавалерией и блестящим офицерским корпусом, с неожиданной для нее самой стремительностью - чуть больше, чем за месяц.
"На лицах пленных польских солдат и офицеров застыло выражение не страха, а безмерного удивления", - записал в те дни знаменитый гитлеровский танковый генерал Гудериан.
"Мы готовились к войне 1920-х гг., а немцы навязали нам войну 1940-х", - горько признал тогда же польский офицер З.Берлинг, впоследствии возглавивший Народное Войско Польское, сражавшееся плечом к плечу с Красной Армией.
Польские войска, оборонявшие Варшаву, сдаются в плен, 30 сентября 1939 г.:
Однако не таков был наш герой, чтобы покорно потопать в плен в пыльной колонне товарищей по несчастью. В Кшиштофе Бачинском, как вспоминали немногие пережившие войну его друзья, вообще было очень много оптимизма и отважного жизнелюбия - хотя по его мрачновато-романтическим стихам этого не скажешь.
"Генерал Кутшеба (командующий польской импровизированной армией "Варшава" - М.К.) сдался, а я - нет!", - решил Кшиштоф. Вместе с капралом Ежи Шигельманом (варшавским евреем, у которого также была веская причина стремиться избежать плена), переодевшись в штатское, они бежали и скрылись в "каменных чащах" родного города.
Грохот взрывов сменился грохотом слаженного прусского шага оккупантов, и Варшава до времени затихла и поникла под гнетом поражения.
Среди первых устрашающих акций "нового порядка" было создание еврейского гетто - зловещего места агонии почти полумиллионной еврейской общины польской столицы. Родителей Кшиштофа, дом которых на улице Hołówki попадал в отведенную гитлеровцами "черту еврейской оседлости", новые "хозяева жизни" без лишних разговоров вышвырнули на улицу. В качестве компенсации им было предложено занять одну из "освободившихся" еврейских квартир в "арийской" части Варшавы.
Варшава разделена на еврейскую и "арийскую" части, 1940 г.:
Антисемитизм в Польше военных лет распустился отвратительным буйным цветом, при чем не только среди коллаборационистов и шкурников, но - увы - и среди определенной части Сопротивления. Отрицать это было бы преступлением против памяти. Однако, в конечном итоге, все зависело от конкретного человека.
Левые убеждения Кшиштофа (соответственно - интернационализм), а скорее завязавшаяся в черные сентябрьские дни 1939 г. дружба с однополчанином-евреем (тем самым капралом Шигельманом, сразу перешедшим на нелегальное положение), помогли ему сделать выбор чести. Устраивать свой комфорт на осколках чьей-то жизни он наотрез отказался, и в отобранное у евреев жилье не въехал.
С отцом, насколько известно, Кшиштоф после этого отношений почти не поддерживал. Юность часто бывает слишком сурова к слабостям своих родителей. Однако мать, которой посвящены многие стихотворения нашего героя, исполненные нежной любви и благодарности, всегда оставалась для него одним из самых важных людей в жизни.
Чтобы зарабатывать на съем маленькой комнатушки под самой крышей, Кшись пошел работать на восстановление разрушенных домов. Вскоре он освоил рабочие специальности стекольщика и маляра (печальная ирония судьбы - хотел учиться на художника), а когда выпадала удача - подменял кочегара на железнодорожной дороге (за это лучше платили). Увлеченный левыми идеями паренек из буржуазной среды мог гордиться - он наконец стал пролетарием! Тогда же он стал искать связей с Сопротивлением.
Не желавшая смириться с оккупацией Польша ушла в подполье - кроме подпольных вооруженных сил, подпольных органов управления, подпольных политических организаций, подпольной юстиции, существовали подпольное высшее образование (немцы оставляли покоренным "восточным народам" образование не выше среднего, за нечастыми исключениями) и даже подпольные театры.
Подпольная Польша, схема из британского журнала времен Второй мировой войны:
В этой невидимой для захватчиков части Польши обрел свое место и свою короткую прижизненную поэтическую популярность Кшиштоф Бачинский. Когда именно это произошло - биографы юного поэта теряются в догадках, слишком мало война оставила свидетельств о его жизни. К тому же, как практически любой мальчишка, к тому же владевший искусством художественного слова, Кшись был не прочь прихвастнуть и представить себя в кругу сверстников (особенно сверстниц) человеком, "окутанным ореолом опасной таинственности"... Скорее всего, ему удалось отыскать пути в подполье в конце 1941 или в начале 1942 г.
К социалистическим взглядам Кшиштофа, конечно, больше подошло бы участие в левой Гвардии Людовой, однако вплоть до конца 1943 г. "красные партизаны" в Польше были относительно малочисленны, мало влиятельны и зачастую неразрешимой проблемой представлялось просто найти их. Множество молодых горячих и патриотов, желавших бороться "прямо сейчас", вне зависимости от политических симпатий вливались в ряды военной подпольной организации "Союз вооруженной борьбы" (Związek Walki Zbrojnej, с января 1942 - печально знаменитая Армия Крайова, АК), декларировавшей, к тому же, свою преемственность Войску Польскому. А куда еще идти в годы войны военнообязанному?
Не всем и не сразу удавалось разобраться в том, что во главе "подпольной польской армии" стоят честолюбивые интриганы-генералы, позорно прогадившие страну в сентябре 1939 г. и преследующие в первую очередь личные интересы, а законспирированные взводы, роты и боевые группы - не более чем пешки в их руках.
Кшиштоф Бачинский присоединился к военному подполью. Основным лозунгом такового вплоть до 1944 г. было: "Карабин к ноге!". То есть выждать, накопить силы и средства, опутать всю страну сетью тайных ячеек - и ударить по "проклятым швабам", когда придет "удобное время". Это сакраментальное "удобное время" по-разному видели лондонское правительство Польши в изгнании, различные силы в подполье и фактически каждый старший командир. А где-то бушевала Вторая мировая война... А многие тысячи поляков отправлялись в немецкие лагеря или прямиком в мрачные расстрельные ямы...
Когда градус кипения рвавшихся в бой подпольных бойцов достигал критической отметки, "панове генералове" выпускали им пар какой-нибудь показательной партизанской акцией. И снова - "карабин к ноге!"...
Польские подпольщики осматривают оружие перед диверсией:
Понимание того, в какое малоперспективное болото он вляпался, пришло к Кшиштофу очень быстро. В столь юном возрасте он был удивительно основательным и трезво мыслящим парнем - опять же редкость для поэта.
"Нам никогда не победить немцев, потому что их победят без нас русские и англичане!" - с горечью говорил он, когда до Польши добрались известия о первых поражениях гитлеровцев на Востоке и на Западе - под Москвой и под Эль-Аламейном.
Тяготясь бесконечным ожиданием, Кшись вызывался на любую подпольную работу, которую ему предлагали, и жадно бросался в любую запрещенную оккупационными властями деятельность.
В 1942-43 годах жизнь бывшего "мальчика из хорошей семьи", бывшего недовоевавшего рядового и настоящего поэта Кшиштофа Бачиньского вращалась между двумя полярными явлениями подпольной Польши - нелегальной культурой и нелегальной торговлей.
Вместе со своим другом по краткой солдатской службе Ежи Шигельманом Кшиштоф сумел наладить связи на "черном рынке", ставшем в Варшаве 1939-44 гг. важнейшим органом жизнедеятельности. Совершая отчаянные контрабандные рейды за товарами или продовольствием, зачастую не менее опасные, чем партизанские операции, парням нередко удавалось доставать для Сопротивления необходимые ему материалы и доставлять развединформацию.
Интересно, но лидером в этом "тайном сообществе" являлся не выросший в еврейских трущобах Варшавы здоровяк Ежи, а невысокий, но очень проворный и "реактивный" Кшиштоф, всегда полный самых рискованных идей. Бывший капрал Шигельман выступал на первые роли только когда нужно было взвалить на плечи тюк с добычей или применить "силовые методы" к конкурентам.
Им удавалось проникать даже на тщательно охраняемую территорию "гетто". Последний рейд туда Бачинский и Шигельман совершили уже в 20-х числах апреля 1943 г., после начала там знаменитого и трагического восстания. По собственной инициативе (командование Армии Крайовой не особенно спешило поддержать еврейских повстанцев) они хотели присоединиться к еврейским борцам, однако не смогли просочиться через плотные кордоны карателей и были вынуждены вернуться...
Гибель Варшавского гетто, апрель 1943 г.:
Подпольная "интендантура" ценила Кшиштофа как ценного поставщика, контрабандисты уважали в нем надежного и смелого делового партнера. Но душа его искала иного - она рвалась в бой за свободу Отчизны и жажадала излить в поэтических строчках переполнявшие ее надежды, тревоги, гнев и боль. Польская поэзия военных лет вообще очень похожа на открытую рану...
Широкое поле применения (насколько это определение подходит к нелегальному положению) для своего литературного таланта Кшиштоф нашел в иного рода активности.
В годы гитлеровской оккупации, когда просто учеба в подпольном университете становилась актом неповиновения и личного мужества (немцы за это отправляли в лагерь), патриотически настроенная польская молодежь внезапно продемонстрировала неудержимую тягу к наукам.
Встреча подпольного литературного клуба в переполненном помещении в оккупированной Польше.
С 1942 г. Кшиштоф Бачинский учился в подпольном Варшавском университета на филологическом факультете (специальность: полонистика) и одновременно - в Школе декоративных искусств и живописи. На конспиративных квартирах, заменявших тайным студентам аудитории, ему удалось свести знакомство с рядом заметных фигур "культурного подполья", которые вскоре оценили его талант. В 1942 году Бачинский напечатал в конспиративном издательстве свой первый "военный" поэтический сборник: "Избранные стихи" (Wiersze wybrane). Он вышел под псевдонимом Ян Бугай - публикация художественных раздумий о судьбах Польши также грозила арестом. Книга, отпечатанная в на ротаторе солидным для подполья тиражом почти в сотню экземпляров, быстро разошлась по подпольным библиотекам (были и такие!) и начала распространяться дальше в рукописных копиях.
Однако самой важной встречей в тайном Варшавском университете для Кшиштофа стала его очаровательная ровесница Барбара Драпчинская, также изучавшая польскую филологию.
Любовь в оккупированной Варшаве, к счастью, не была подпольной: германские власти "великодушно" позволяли "восточным подданным" Третьего рейха плодиться и размножаться легально.
О скромной свадьбе Кшиштоф и Барбара трогательные и пронзительные воспоминания оставил их преподаватель, видный польский литератор Ярослав Ивашкевич (Jarosław Leon Iwaszkiewicz): "Обвенчались они в Повислянском костеле чудесным июньским днем 1942 года. Сирень в том году цвела особенно пышно, и я пришел с огромным снопом. Бачинские, очень молодые, из-за малорослости выглядели ещё моложе, и вправду казалось, что на коленях перед алтарем стоят двое детей".
Эти "дети", тем не менее, уже многое пережили и были готовы сражаться за свою страну с безрассудством и самопожертвованием молодости!
В июле 1943 г. Кшиштоф Бачиньский был наконец зачислен в состав одного из лучших подпольных подразделений Армии Крайовой - диверсионно-штурмового батальона "Зоська" ("Zośka"; у польского Сопротивления все названия отрядов какие-то легкомысленные, шутливые - наверное, дерзкая попытка рассмешить смерть). Произведенный в связи с этим в очередное воинское звание "старшего стрелка" (starszego strzelca, аналог ефрейтора), Кшиштоф, имевший репутацию опытного и смелого подпольщика, был назначен командиром отделения II-го взвода "Алек" 2-й роты "Рудый" (II pluton „Alek” 2. kompanii „Rudy”; названы так по псевдонимам своих командиров). Как и все борцы польского сопротивления, наш герой получил личный псевдоним - "Зелинский".
Бойцы батальона "Зоська" в дни Варшавского восстания. Обратите внимание на трофейные германские камуфляжные блузы и каски:
Надеясь, что решающее выступление тайной армии Польши не за горами (Красная Армия уже мощно наступала с Востока), наш герой "выписался" из подпольного университета, предоставив своей юной супруге доучиваться без него. "Я вернусь в университет, когда уже не надо будет прятаться!", - заявил Кшиштоф своему учителю Ивашкевичу. Почему-то он всегда был уверен, что сумеет выйти живым из предстоящих сражений. Неизвестно, чего в этом было больше - мальчишеской бравады или уверенности в своих силах после полутора лет подпольной борьбы.
А вот "лирический герой" Кшиштофа Бачинского традиционна для польского романтизма (не только военных лет) грезил о смерти. Впрочем, делать это Кшись позволял только своему поэтическому alter-ego, иначе обожаемая Барбара-Бася как следует дала бы ему по мозгам - исключительно от большой любви! ;)
В квартирке, которую снимала чета юных подпольщиков - Кшись и Бася - теперь был организован тайный партизанский склад: четыре пистолет-пулемета (американский Томпсона, два британских "Стена" и германский МР40) с боекомплектом, взрывчатые материалы и подпольная пресса. Однако столь грозное соседство не мешало юным влюбленным радоваться каждому дню, отпущенному им судьбой, и самонадеянно строить свои наивные планы на будущее - "когда кончится война"...
Сражаясь за освобождение Польши с оружием в руках, Кшиштоф не оставлял и иного своего оружия, быть может даже более эффективного с пропагандистской точке зрения - поэтического пера. В 1943-44 гг. он являлся редактором отдела поэзии подпольного общественно-литературного журнала "Дорога" (Droga), много писал и публиковался сам. В 1944 г. варшавское литературное подполье приветствовало (уже восторженно: подающий большие надежды молодой поэт, и к тому же испытанный партизан!) его четвертый и последний сборник стихов с броским названием: "Поэтический ковчег №1" (Arkusz poetycki Nr 1).
Кшиштоф также составлял публицистические и агитационные тексты, сочинял юмористические или патриотические рифмованные подписи к иллюстрированным листовкам, которые рисовал сам.
Польские повстанцы читают листовку:
А война продолжала свой безжалостный ход, постепенно приближаясь к границам Польши. Командование Армии Крайовой все выжидало "удобного момента", однако активность польского Сопротивления ощутимо возросла. Кшиштофу довелось принять участие в нескольких рискованных диверсионных операциях, в частности - в подрыве и атаке германского поезда на перегоне Tłuszcz-Urle 27 апреля 1944 г. Тогда движение по стратегической железнодорожной линии оказалось перекрыто на 26 часов, а немецкие потери составили 36 солдат и офицеров вермахта убитыми и более 200 чел. ранеными (польские - один или двое легко раненых при отходе диверсионной группы).
Немецкий поезд, подорванный польскими партизанами 27 апреля 1944 г.:
За отличие в партизанских акциях Кшиштоф Бачинский был направлен на учебу в Школу запасных кандидат-офицеров пехоты "Агрикола" (Szkoły Podchorążych Rezerwy Piechoty „Agricola”). 25 мая 1944 г. он был выпущен из нее с производством в чин подхорунжего (podchorąży, кандидат-офицера). Однако офицерская служба с неизбежной рутиной и бюрократией (Армия Крайова была хоть и подпольная, но все же армия, с сильной тенденцией к обрастанию соответствующими уставными "ритуалами") у нашего героя явно не задалась, и уже 1 июля он "слетел" с команды. Натура поэтическая и к тому же увлеченная идеями социального равенства, он был из той породы людей, из которых боец выходит гораздо лучший, чем командир.
В сохранившемся приказе командира 2-й роты батальона "Зоська" поручика Анджея Ромоцкого (Andrzej Romocki, псевдоним "Морро") снятие подхорунжего Кшиштофа Бачинского с должности командира взвода обставлено максимально утешительно для его самолюбия (чувствуется, что ротный симпатизировал юному поэту-партизану), но предельно ясно. Отстранить "из-за малой полезности и склонности к анархии", гласила формулировка поручика. И тут же содержалась похвальная рекомендация: "отличный разведчик-диверсант" и "рекомендовать на неофициальную должность начальника пресс-службы роты".
Но Кшиштоф, уже успевшей вкусить боевой и литературной известности и к тому же болезненно-честолюбивый, как истинный польский шляхтич (даром что социалист!), все же обиделся на ротного. "Сам заведуй своим неофициальным пресс-центром!" - заявил он поручику (ну, или что-то подобное) и добился перевода в другое отборное подпольное подразделение - батальон "Парасоль" (Parasol, по-русски: "Зонтик").
Бойцы батальона "Парасоль" в восставшей Варшаве. Симпатичные смеющиеся девушки и почти дети... Против немецких ветеранов Восточного фронта! :( Впечатление бывалого вояки производит только усатый польский офицер (?) слева:
В "Парасоле", имевшем статус молодежного батальона (harcerski, от названия "харцеров", организации типа "скаутов" в предвоенной Польше), поклонников творчества Кшиштофа Бачинского хватало. Однако хватало и смелых молодых подофицеров подпольной "выпечки" без командного опыта. Для утешения самолюбия назначив подхорунжего "Кшися" (такой простой производной от имени псевдоним получил наш герой на новом месте службы) заместителем командира III-го взвода 3-й роты, командование батальона решило в первую очередь использовать его логистические способности.
Буквально накануне начала Варшавского восстания он был отправлен закупать для нужд батальона отменные немецкие сапоги из воловьей кожи - знаменитые "Marschstiefel" - у вороватых тыловиков вермахта, готовых за рейхсмарки продать даже фатерлянд родную Mutter.
Наскоро простившись с возлюбленной молодой супругой ("Привет, Баська, к ужину не жди, а к послезавтра - обязательно!"), Кшиштоф с головой бросился в очередную коммерческую авантюру.
А еще говорят: поэты наделены даром предчувствовать будущее! Или это только взрослые поэты, или гражданские поэты?
Увидеться в этом жестоком мире им было больше не суждено.
Внезапное (в том числе для многих его рядовых участников) начало восстания отрядов Армии Крайовой в Варшаве 1 августа 1944 г. застало нашего героя, его "верного оруженосца" капрала Ежи Шигельмана и еще трех бойцов "Парасоли" на площади Театральной, где они договаривались о цене с вышеупомянутыми продажными немецкими интендантами. Не долго думая, парни взяли своих "деловых партнеров" в плен, после чего грузовик с партией сапог перешел в их распоряжение без всяких рейхсмарок.
Добираться через пол-города в зону ответственности батальона "Парасоль" не было времени, и подхорунжий Бачинский сотоварищи вместе со своими трофеями присоединился к первому попавшемуся отряду повстанцев. Попался же им отряд добровольцев под командой подпоручика Леслава Коссовского (Lesław Kossowski, псевдоним "Leszek"), сражавшийся в районе дворца Бланка и Большого (Оперного) театра. Благодаря щедрости нашего героя, на протяжении всего восстания это формирование выделялось отличными немецкими сапогами.
Трагедия Варшавского восстания известна слишком хорошо, чтобы обращаться к ней еще раз.
В сравнении с его агонией, отчаянием, поражением и капитуляцией судьбу поэта и бойца Кшиштофа Бачинского можно даже назвать счастливой.
Он не увидел, как корчится, сгорая в пламени пожаров, и рушится в прах с поверженными стенами его любимая красавица-Варшава. Он не пережил крушения всех надежд подпольной Польши и позорного марша в плен обескровленных остатков ее армии - Армии Крайовой...
Три дня Варшавского восстания, которые нашему герою довелось провоевать в рядах добровольцев подпоручика "Лешека", были днями боевого успеха повстанцев. В упорных боях выбивая немецкие гарнизоны, они шаг за шагом освобождали родной город. А за Вислой - совсем близко, слышно как строчат их пулеметы!!! - уже стояли Красная Армия и Народное Войско Польское.
Варшавские повстанцы берут в плен немецких военных и полицейских, первые числа августа 1944 г.:
Кшиштоф бросался в долгожданное настоящее сражение, словно пылко влюбленный на свидание. Он всегда был первым в атаке и последним выходившим из боя. Он был счастлив в эти дни... Пусть нашему герою простится, что в упоении победы он послал своей любимой Басе только коротенькую записочку с одним из своих товарищей, которая не дошла ни до нее, ни до нас. Последние строчки, написанные Кшиштофом Бачинским, которые, наверное, были о любви, пропали без вести вместе с посланцем.
Около 16 часов дня 4 августа 1944 г. германский снайпер, засевший в здании Большого Варшавского театра, подстрелил невысокого польского бойца.
У Кшиштофа еще достало сил доложить командиру, что он ранен, передать оружие товарищам (у кое-как вооруженных повстанцев его всегда не хватало) и самому лечь на носилки.
Он умер через несколько часов, уже после того, как ему наложили перевязку, дожидаясь эвакуации в повстанческий госпиталь.
Верный друг Ежи Шигельман, которому часом раньше оторвало кисть руки осколком мины (ему удалось пережить восстание, выжить в немецком лагере военнопленных и после войны выехать в Израиль), принял последний вздох того, кто был одним из храбрых солдат подпольной Польши и одним из ее лучших поэтов военных лет.
В романах и в фильмах герои в предсмертную минуту обязательно успевают сказать самые главные и правильные слова.
Кшиштоф Бачинский только сдавленно стонал сквозь стиснутые зубы. Даже в эту минуту он не хотел, чтобы заметили его слабость.
А может быть, он просто до конца не верил, что это смерть?
Повстанческая могила среди руин Варшавы, 1944 г. Германская каска на кресте пускай не вводит в заблуждение - такие шлемы широко применялись повстанцами, а своих убитых гитлеровцы хоронили за городом:
Прошло всего несколько дней, и мощное немецкое контрнаступление рассекло восставшую Варшаву на изолированные "повстанческие острова", связь между которыми поддерживалась только по радио или пробиравшимися по подземным коммуникациям связными.
Узнала ли юная Бася Бачинская-Драпчинская о гибели своего мужа, нельзя сказать с точностью, по крайней мере мне это не известно. Почему-то хочется верить, что она до конца думала, что он жив и сражается где-нибудь в другом квартале, на другой улице...
Неизвестная девушка - боец Варшавского восстания; условно примем это фото за портрет Баси Бачинской (фото не сохранилось):
Так или иначе, сменив сумочку с учебниками на ранец подносчицы патронов, юная супруга нашего героя тоже присоединилась к восстанию.
1 сентября 1944 г. она была смертельно ранена в голову осколком стекла.
Их посмертная встреча состоялась на Варшавском военном кладбище в Повонзсках (Cmentarz Wojskowy na Powązkach), где перезахоронены многие бойцы Варшавского восстания. Они лежат под общим серым камнем надгробия, словно на супружеском ложе - такие юные, такие талантливые, такие влюбленные.
Такие не умирают.
Посмертные награды Кшиштофа Бачинского: Медаль за Варшаву (1947) и Крест Армии Крайовой (1990-е ?):
_________________________________________________________________Михаил Кожемякин.
Стихи Кшиштофа Бачинского:
МОЛИТВА (I)
Плетями — руки, бденья — прахом!
И что могу под этим небом,
где черен дым и глухи орды
гонимых голодом и страхом?
Не утолен ни сном, ни хлебом
и брошен Господом, как мертвый, —
что я могу под этим небом?
Не именуй по-человечьи:
мне очи выело позором,
и зло горит на мне печатью,
а мир не садом дышит — мором,
и плаха ждет, а не объятье.
Не именуй, но в Божьем слове
сомкни уста мои, даруя
хоть песню, чтоб не гробовую,
хоть шлем, чтобы не залит кровью.
Не пресвятивши в адской печи,
не именуй по-человечьи.
Лиши плетей, что камень ранят,
и прежде чем нездешней силой
сдерешь песок, приросший к векам, —
чтоб не чернеть лицу могилой,
когда оно в Тебе предстанет,
дай хоть погибнуть человеком!
Июль 1942
Перевод Бориса Дубина
СНОВА ОСЕНЬ
И вот уже осень. Птицы как будто руки —
прощальные руки неба — над злою землей.
Заплачемте, ах, заплачем, пока не стали золой
мы, грустные, одинокие, не названные при свете.
Уже сатана или Бог показал нам и кровь, и сталь
в городах, над которыми медленный дым —
будто усталый ангел над колыбелью смерти.
Уже этот нож прижатый в самое сердце врастал,
так долго он был у груди, а развалины говорили,
и каждое мертвое дерево тоже пело:
«Обернешься — и в прах обернешься, беспечное тело».
«Хоть что-нибудь есть, кроме тьмы?» — спрашивали мы плача,
плача в мертвой столице, поруганной и безмолвной,
и мы стояли во тьме, и не встретились наши руки,
а взгляды были видны только при свете молний.
И только ветер гремел на могилах последних улиц,
и бессильные вьюги садились скалам на плечи,
и мы были будто сумрачные, неверные речи,
и мир соскальзывал с век, как звезда или как слеза.
Как землю узнать глухую? и как назвать континенты,
где полумертвые дети, как полусонные старцы,
уже забывают слова, еще не поняв значенья,
и страны, где никогда не услышишь речи,
и руки, все до единой — словно морозные клещи?
И вот уже осень. Деревья шумят и плещут,
снасти умершего дома, крылья умершего сна,
будто и не они встают над разрубленной головою,
будто и не было сотен растоптанных рук.
И рядом идет человек, ах, человек ли? глаза не видны —
так — обожженный ствол, снова забывший небо, —
и на гнилой соломе кричит, отгоняя сны,
когда к нему ангелы входят и ждут — молчаливы, грустны.
12 сентября 1942 г.
Варшава
Перевод Георгия Ефремова
ДОЖДИ
Седые стебли, серый шум в окне,
а с улиц тянет горестью и смертью.
Твой дождь любимый — об одной струне,
желанный дождь, подобный милосердью.
Все дальше поезда и долог-долог
их путь — не твой? ну что ж? не твой —
к озерам слез в осенних долах
с остеклянелою листвой.
И стоит ждать? И ждать ли стоит?
Дожди — как жалость, в них и канем,
и кровь и человека смоет
и воздух, вымощенный камнем.
Все ждешь ты, бедное надгробье?
А беглых лет письмо косое
с лица сплывает исподлобья
не то дождем, не то слезою.
И что любовь, да не такая,
и что слеза, и та впустую,
и что одна вина другую
опережает, окликая.
И что удар не тронул тела,
а лишь заглох, как птица в поле,
и лишь душа осиротела,
как от видения в костеле.
растет во тьме стеклянный шорох —
и отплывает мир окрестный.
Уносят дальше все, кто дорог,
чужую долю ноши крестной,
еще кого-то недостало,
еще одна невозвратима, —
прильнут к окну как из металла
и вновь, неузнанные, мимо...
И дождь уносит, дождь их косит
косой холодной и немою.
Покроет тьмою — смоет тьмою.
Плесну рукой в колодце мрака,
над темными ключами стоя,
и молча стыну, как собака
под плетью голоса пустою.
И не прикончен, и не начат,
и не добит, и не обласкан,
не знаю — дождь, душа ли плачет,
что все для Господа напрасно.
Стою один до ночи поздней.
Лишь я и ночь. И капля, капля —
все отдаленней, все бесслезней.
Оконч. 21.11.43 г.
Перевод Анатолия Гелескула
ДВЕ ЛЮБВИ
И вот полюбил ты хрупкое, теплое тело,
что песнь соловьиную запечатлело
иль молоко в стеклянном стройном кувшине;
и скрипки грусть, и хор листвы — для этих линий.
Ты полюбил и ставишь перед собою
ручья теченье голубое,
чтоб два лица слились в одном движенье:
и подлинное твое, и отраженье,
укрыли землю огнем, небо — жасмином,
хотя и тесно им в сердце едином.
И землю ужаса ты полюбил тоже
с огненными следами шагов Божьих,
землю, где братья гибнут под огнепадом,
где смерть и величье точно два грома — рядом
стоят и крыльями бьют, ибо видят диво:
тех, что мертвы, и тех, что живы.
Еще полюбил ты речек путь серебристый,
и белые перышки мазовецкой Вислы:
и горы, сошедшие на землю как тучи,
и людей в неволе — ты с ними тут же.
Когда раскаленная сабля с тобою,
а ты — в ураганах последнего боя,
когда в оружье как в жизнь верится
и нету слез на лице и в сердце, —
как пушинку, как песню бросаешь тело,
бросаешь лицо, что в ручей глядело,
чтоб стало единым, — не в тиши отраженным,
а смерти черным крестом клейменным;
ты знаешь — от Бога эта любовь досталась,
для которой в могиле молодость промечталась.
22.V.1943.
Перевод Марии Петровых
* * *
Золотой, с прожилком белый
расколю я небосвод,
пред тобой орехом спелым
лопнет мир и оживет
пеньем вод, листвой шумящей,
птичий свист возникнет в чаще,
млечное ядро рассвета
и восход.
Ты увидишь превращенье
твердой почвы в мягкий луг,
из вещей добуду тени,
чей кошачий ход упруг,
тень оденет шерстью мглистой
цвет грозы,
сердечки листьев,
ливнем станет вдруг.
И поток, воздушный, рея,
как над райским кровом дым,
станет длинною аллеей,
запахом берез хмельным,
и струной виолончели
дрогнет пламя повители,
пчел крылатый гимн.
Вынь из ока мне осколок —
образ дней, где боль и страх,
черепа белеют в долах,
кровь алеет на лугах,
отмени же время злое,
рвы укрой волной речною,
сдуй с волос мне пыль и порох,
дней отпора
черный прах.
15.VI.43 г
Перевод Александра Ревича
С ГОЛОВОЮ НА КАРАБИНЕ
Круг сжимается, узкий и тесный —
слышу я в предутренней рани,
хоть крещен я в купели небесной
и поток обточил мои грани,
хоть меня через реки и кручи
переправила, пусть не без риска,
ветка дикой сирени и тучи
улыбались мне по-матерински.
С каждым днем, с каждой ночью все ближе
этот круг, нас за глотки хватая,
а когда-то для нас колосилась
нива тучная и золотая.
Голубиная юность хлестала
из меня и срывала ворота.
На дне смерти теперь вырастаю,
дикий сын своего народа.
Круг ножом рассекает, раня,
срежет день он, и ветер минет,
и просплю я время ваянья
с головою на карабине.
Занесенный событий порошей,
пополам разодранный кругом,
как гранату, я голову брошу,
лихолетьем загнанный в угол, —
оттого что жилось несмело,
а смелел, когда пахло кровью.
Гибну там, где величье дела
неразумной любил любовью.
4 декабря 1943 г.
Перевод Бориса Слуцкого
СКАЗКА
Шли к рассохшимся палубам люди,
шли с оружьем и были грустны.
небо звонче серебряной лютни
откликалось дыханью весны.
Позади различали на судне
крестный ход или, может, рассвет.
Мудрых лип терпеливые будни
щебетали по-птичьи вослед.
А моря друг на друга кидало,
жесткой шкурою терлась вода,
что-то брезжило и пропадало
через миг или, может, года.
Звезды жались к воде, как голубки.
И с борта к ним тянулись рукой,
глядя вниз, в непроглядные глуби,
с той улыбкой — ты знаешь, какой.
Распахнув побережья вратами,
звали горы в зенит голубой.
В глубь небес они камни метали,
чтобы смерить ее под собой.
На заоблачном сеяли рейде
семя леса над зыбью морской,
золотыми деревьями бредя
с той улыбкой — ты знаешь, какой.
И листвой их виденья оделись,
и дубняк расшумелся рекой, —
словно в сердце свое загляделись
с той улыбкой — ты знаешь, какой.
Ну, а плотник поглядывал в оба,
чтобы каждому сладить свое —
им душистые доски для гроба,
а сыновьим ладоням — дубье.
И ушли. Пело время иное.
И ушли в белый дым пеленою
с той улыбкой — ты знаешь, какой.
23.VI.44 г.
Перевод Анатолия Гелескула
ИЗ ЛЕСУ
Как шум озерный, ночные пущи.
По мхам ступаешь, как по волне.
Колонны мрака растут все гуще.
Встревожил дали во тьме гнетущей
зловещий возглас как бы во сне.
Повозки, люди текут рекою,
во мгле туманной то там, то тут
оружье звякнет, а под ногою
вздымает волны земля, как море,
и отголоски ползут в просторе,
они тревожны — чего-то ждут.
Стройные парни. Ясные лица.
Сила подземная, темная сила
сушу ломает, золото вскрыла,
в панцире тесном земля томится,
рвется наружу, гудит, гудит.
Ясные лица! Круг окоема
накрепко схвачен клещами армий.
Как же ценою муки и крови
выкупить землю, милые парни?
Можно любить, но любить — это мало,
можно погибнуть — явишь лишь слабость,
юное тело в битве устало,
а сила темная все гудит.
Пуща все гуще. Пространство вбирает
пастью огромной все на земле.
Это — как будто сын умирает,
это — как будто отец остается.
Прошли, исчезли. Дым только вьется.
Возглас зловещий во мгле, во мгле.
27.VI.44
Перевод Александра Ревича
* * *
Когда, под ладонью брезжа, земля встает за ветрами
и реют большие птицы над облачною куртиной, —
беззвучно редеет сумрак. И вот, прислонившись к раме,
горит она заряницей и песенку напевает.
И лентою издалека плывет ее теплый голос,
доходит к нему в потемки и шепотом овевает.
«Родной», — не смолкает песня и над головою кружит,
звенит волоска нежнее и так фиалками дышит,
что он, наклонясь над смертью и стиснув рукой оружье,
встает, запорошен боем, и — сам не поверив — слышит,
как в нем запевают скрипки, и медленно, осторожно
идет по лучистой нити пучиною тьмы кромешной,
и вот она рядом, нежность, как облако, белоснежна, —
и полнятся ею дали, и над тишиной тугою
один только голос нежен и близок — подать рукою.
«Родной» — не смолкает песня, и обнят он так приветно,
так сильно, как не обнимут, лаская всего лишь тело.
Ладони возводят землю за черным заслоном ветра,
и скачут по ним зверята, чертясь паутинкой белой.
И разливается утро. Заждавшийся холод стали.
Безмолвье с гадючьим свистом клубится у изголовья.
И сон обрывают слезы: винтовки загрохотали,
а снилось им, что зачали дитя, залитое кровью.
13.VII.44 г.
Перевод Бориса Дубина.
Тадеуш Стефан Гайцы (Tadeusz Stefan Gajcy) обычно считается вторым в славной и трагической плеяде молодых поэтов подпольной Польши после Кшиштофа Бачинского.
Не владея в достаточной степени польским языком, чтобы сравнить их поэтическое мастерство, оставлю эту очередность целиком сферой ответственности филологов-полонистов. Однако ближайшее знакомство с творческим и жизненным путем Тадеуша Гайцы невольно наводит на мысль: смелого и практичного Бачинского "назначили" первым за его подпольные и партизанские подвиги, действительно впечатляющие. В искусстве владения лирой и вдохновенной рифмой (а не столь любимым польскими партизанами пистолет-пулеметом "Стэн") они с Гайцы были, скорее всего, равны.
Польский повстанец, вооруженный пистолет-пулеметом британского производства "Стэн" (которые в большом количестве сбрасывались Союзниками с самолетов движениям Сопротивления разных стран) на баррикаде Варшавского восстания, 1944:
Кшиштоф Бачинский и Тадеуш Гайцы были неплохо знакомы, они не раз встречались на тайных литературных собраниях и партизанских явках, вместе учились в подпольном Варшавском университете и, по некоторым данным - в школе подхорунжих (кандидат-офицеров) Армии Крайовой. Они были не то чтобы друзьями, но хорошими знакомыми и товарищами по борьбе и по перу. Однако сложно представить себе двух более различных почти во всем (кроме любви к Отчизне и к искусству) молодых людей.
Бачинский, щуплый астматик с лицом романтического героя, по характеру походил на сгусток бурной энергии, на стремительную каплю гремучей ртути, или на маленькое, но очень смертоносное для немцев взрывное устройство. Практичный, всегда полный самых рискованных планов, исполненный чисто польского ироничного оптимизма и жизнелюбия, он даже в свою смерть отказывался верить до конца: "Разрешите доложить, пан подпоручик, я, кажется, ранен. Передайте мой "Стэн" ребятам, а пока я буду отлеживаться, может быть, найдется вакансия взводного?"
Гайцы, крепкий и жилистый, обладавший немалой физической силой и выносливостью, похожий скорее на рабочего или крестьянского парня, если бы не "унесенный в иные миры" взгляд, был типичным поэтом-романтиком. Не от мира сего, ужасно наивный и непрактичный, всегда охваченный мрачными и тревожными предчувствиями, торжественный до невозможности даже в житейских мелочах. Впрочем, при всем этом - человек слова, умевший признавать авторитет более сведущих людей и подчиняться им (хорошие качества для партизана-подпольщика, но - рядового).
Тадеуш Гайцы в жизни и на выпущенной в 2008 г. в его честь памятной монете:
Предки Тадеуша Гайцы по отцовской линии переехали в Польшу из Венгрии. Не берусь утверждать, что Гайцы - фамилия не мадьярская, во всяком случае у венгров она также встречается. Однако по воспитанию и родному языку наш герой являлся несомненно добрым поляком. Его отец был простым рабочим, слесарем из Варшавского предместья Прага, а также ветераном Первой мировой войны. Мать, впоследствии увековеченная вместе с сыном (о чем будет написано ниже) происходила, можно сказать, из самого сердца польского народа - из мазурских крестьян; в Варшаве она работала сначала санитаркой в больнице, затем - акушеркой.
Тадеуш родился у этих небогатых работящих людей 8 февраля 1922 г. Чтобы сэкономить на дорогостоящих медицинских услугах, его мать, квалифицированная медработница, сама руководила подругами, принимавшими роды. Ребенок был очень велик и с трудом проталкивался на свет, причиняя бедной женщине сильные страдания, но она выдержала до конца - и бедняцкая Варшава впервые услышала плач своего будущего певца.
Тадеуш был крепким и здоровым пареньком, умевшим, если надо, дать сдачи соседским сорванцам, однако книжки и возвышенные мечтания с детства привлекали его больше, чем уличные игры.
Как и многие бедняцкие семьи во вчерашних сословно-феодальных странах Центральной Европы 1920-30-х гг., чета Гайцы не жалела последнего злотого, чтобы развивать рано проснувшуюся в сыне страсть к знаниям и к учебе. "Нам-то жизнь не улыбнулась, так хоть Тадек пусть в люди выбьется!"
"Социальное" образование, которое предлагала низшим классам польского общества католическая церковь (заодно выковывая себе верную и управляемую паству), пришлось тут как нельзя более кстати: толкового мальчугана приняли в школу отцов Марианцев на Белянах. Интересная подробность: одноклассником Тадеуша Гайцы в заведении отцов Марианцев был Войцех Ярузельский, будущий военачальник и последний президент Польской Народной республики (1989-90).
Попутно с постижением "мирских" наук, Тадека с младых лет приучали и к суровым правилам Закона Божьего. Весьма успешно приучали: он прислуживал на мессах в костеле Иоанна Крестителя на улице Bonifraterskа и пел в школьной самодеятельности (патриотически-католической) духовные гимны, аккомпанируя себе на мандолине.
Предвоенная Варшава. Костел Иоанна Крестителя на ул. Bonifraterskа:
Сын простого слесаря, Тадеуш еще подростком проникся мрачноватой католической мистикой (которая порою отчетливо слышится в его стихах) и рос задумчивым и мечтательным парнем. А "буржуйский сынок" Бачинский в это время гонял в футбол с дворовыми мальчишками и впервые знакомился с идеями социализма и анархизма...
В отличие от него, убеждения юного Тадеуша Гайцы полностью укладывались в жесткое русло правонационалистической идеологии предвоенной Речи Посполитой: "Священная Отчизна превыше всего, католическая церковь - мать, покойный маршал Пилсудский благочестивый польский народ - отец родной, бей евреев и коммунистов!". Как-то так. Очень напоминает фашизм, и не мне одному.
Властную тягу к перу Тадеуш почувствовал очень рано. Теснившиеся в его смятенной и горячей голове стихотворные строчки наполнили страницы ученических тетрадей. Однако отношение к собственному творчеству было у него совершенно взрослое. В 16 лет он перечитал свое раннее "собрание сочинений", твердо решил: "Чушь, еще работать и работать!" - и сжег тетрадки мальчишеских "виршей" все до единой!
После этого, в 1938-39 гг. состоялся его поэтический дебют на страницах официозной католической печати. Однако его стихи были замечены гораздо более широкой аудиторией, чем читатели этих ультра-патриотических изданий. Стремление к философскому осмыслению мира и человеческого бытия, выдержанное то в мятежной, то в откровенно пессимистической манере, то вдруг прорывающееся нотками отчаянной надежды, было слишком серьезным и для этой прессы, и для 17-летнего юноши. На Тадеуша Гайцы обратили внимание признанные литераторы!
Совсем юный Тадеуш Гайцы в конце 1930-х гг.:
Из его ранней лирики:
НА РАССВЕТЕ
Дорога от сердца к сердцу
дольше письма в разлуке.
Но будит нас плач кукушки,
И, сердцем считая звуки,
в тебя, как в дальние дали,
гляжу с последней ступени,
слова твои опоздали,
мои - слететь не успели.
Лисьим огнем я мечен,
и капля стали смертельной
на сердце ляжет печатью,
как малый крестик нательный,
чтоб опаленные руки
раскрылись обетованно
для юности - слишком поздно,
для вечности - слишком рано.
Во мне заблудилось небо,
как в сонной реке закатной,
и облако ткет туманы,
отрезав пути обратно,
и память о самом нежном
вручаю прощальным даром
словам, но таким поспешным,
а может быть - запоздалым.
Дорога от тела к телу
проста, как рука при встрече,
но нас разделяет эхо,
двоит нам сердца и речи,
а дым, приближая небо,
поет, как петух, багряно
о жалости - слишком поздно,
о радости - слишком рано.
***
Здесь я, вот он я, беспечный,
больше стрекозы , но гномом
покажусь дымку, что свечкой
над моим поднялся домом.
Надо мной, ничтожным, хилым,
пятка солнца всею массой,
неба веко приоткрыло,
искушает : оставайся !
Челюсти порог сжимает:
оставайся, будешь здесь
неживым, как я, хотя и
мрак во мне и ясность есть;
согласишься ль с вещью грубой
коль тревожно сердце бьётся,
отпусти, пусть тело любит,
а кровавый гром уймётся,
и других баюкай - люли:
баю- бай, спокойным сонмом
звёзды над землёй- малюткой
как ветряк, качнутся сонно,
белый месяц светом брызнет.
Дом твой светлый призывает:
сон и есть твоя отчизна,
а во снах не умирают.
В краткой и катастрофичной для Польши войне с нацистской Германией в сентябре (некоторые очаги обороны продержались до первых чисел октября, но именно в сентябре уже было ясно - полный РАЗГРОМ!) 1939 г. юный католик и начинающий поэт Тадеуш Гайцы, похоже, успел поучаствовать только своими пылкими молитвами. Тем трагичней и тяжелее переживал он крушение того мира, который казался ему незыблемым.
Однако, как всегда в критические минуты жизни, на помощь пришел таившийся где-то в глубине сложной поэтической натуры Тадеуша голос крови - горячей крови обычных людей из народа, для которых все было просто: враг захватил страну, значит - надо бороться, каждому на своем месте, бороться так, как он может и умеет.
Тадеуш Гайцы в годы войны прошел типичный для молодой и патриотически настроенной польской интеллигенции путь: подпольное высшее образование - патриотическая агитация - вооруженная борьба... Последним пунктом этого славного пути у него и десятков тысяч его сверстников стала героическая гибель в бою.
С 1941 г. Тадеуш учился в подпольном Варшавском университете на отделении польской филологии, а на полуголодную жизнь зарабатывал самой непоэтической работой - кладовщиком. В тесных комнатушках конспиративных квартир, заменявших студентам-подпольщикам простор университетских аудиторий, он сдружился с молодым студентом права Здиславом Строинским (Zdzisław Stroiński), тоже писавшим стихи.
Здислав Строинский:
Считается, что именно Здислав привел его в подпольную организацию Национальная конфедерация (Konfederacja Narodu). Эта группировка Сопротивления выросла из довоенного крайне-правого Народно-радикального лагеря "Фаланга" (Oboz Narodowo-Radykalni „Falanga”). В мирные времена польские левые поругивали "фалангистов" фашистами (и, ИМХО, недалеки были от истины), однако когда пришли настоящие фашисты (точнее - германские нацисты) и началась оккупация, те и другие оказались до поры в общем лагере - лагере польского Сопротивления.
Тадеуш влился в ряды "настоящего" подполья в 1942 г., как и большинство будущих героев Варшавского восстания. К этому времени первое поколение бойцов подпольной Польши, начавших сражаться непосредственно после черного сентября 1939 г., уже было в основном переловлено или перебито оккупантами, остался позади спад 1940-41 гг., и борьба вновь набирала обороты и рекрутировала десятки тысяч честных поляков. В основном - молодежи. Польское Сопротивление, наверное, было самым молодым в Европе.
В период его партизанской деятельности Тадеушу Гайцы приходилось нестерпимо долго ожидать приказа и бесконечно проделывать казавшиеся бессмысленными конспиративные действия, участвовать же в вооруженных акциях до Варшавского восстания ему, насколько известно, не довелось. Подпольное начальство с одной стороны берегло его как "национальное интеллектуальное достояние", а с другой - прекрасно понимало его малую полезность в качестве бойца: "Да, здоровенный малый, но совершенно без военной подготовки и вечно парящий в облаках".
Тем не менее, в Польше тех лет просто за факт участия в любой нелегальной (с точки зрения немецких оккупационных властей) организации был совершенно реальный шанс расстаться с жизнью. Озлобленные растущим размахом антифашистской борьбы в стране и обеспокоенные опасным приближением к ее границам тронувшегося на Запад Восточного фронта, гитлеровцы в 1943 г. перешли к массовым превентивным антипартизанским акциям. После того, как в октябре увидело свет печально знаменитое "Распоряжение об искоренении посягательств на немецкий порядок в Генерал-губернаторстве", наиболее распространенной формой репрессий стали массовые облавы в населенных пунктах. Внезапно перекрывая улицу механизированными подразделениями с двух сторон в самый многолюдный час, гитлеровцы проводили повальную проверку всех имевших несчастье попасться.
Облава в Варшаве, 1943 г.:
Наличие любых подозрительных предметов и материалов, а также просто отсутствие документов считались основанием к допросу с пристрастием, а затем, как правило - к "загипсованию". Этим странным термином варшавяне называли расстрел без суда в одном из глухих городских районов, чаще всего на развалинах гетто.
Чтобы обреченные на смерть люди не "деморализовали" расстрельные команды своими криками и проклятиями, несчастным перед казнью заделывали рты широким мазком сырого гипса... Германское командование тщательно заботилось о сохранении "боевого духа" своих солдат!
Прочесывая польское общество "частым гребнем", гитлеровцам действительно нередко удавалось "сесть на хвост" Сопротивлению, когда кто-нибудь, не выдержав пыток, сдавал своих товарищей.
Наш герой прекрасно понимает, что может погибнуть в любую минуту. Этим горьким сознанием дышит каждая строка трогательного "Прощания с матерью", написанного Тадеушем на заре своего подпольного периода:
Как писать тебе, чем отвечу,
над тобой, поникшей, печалясь?
Леденеют сердце и свечи,
а ведь только вчера прощались.
Как вложу тебе слово в ладони
темной ночью с тяжкими снами,
если шепчешь: "Легко молодому",
а земля дымится под нами,
если шепчешь: "Одна забота -
затаиться во тьме и страхе",
а нам хмельная дерзость полета -
колыбельная песня на плахе!
Как я сердцем тебя успокою,
родниковым его щебетаньем,
если левой готовлю рукою
стаи ласточек к долгим скитаньям;
распрямлюсь ли, дерзкий и крепкий,
если речь сковала обида,
а по правую руку в щепки
колыбель отчизны разбита
и ничком вечерняя песня
на траву легла, пригорюнясь,
там, где небо, мой дом и месяц
затерялись, как ты и юность?
В 1942-43 гг. на все стихотворения Тадеуша Гайцы как бы ложится тень гибели, которая неотступно следует за ним, и которую он с мужеством патриота и фатализмом глубоко верующего человека готов встретить. Однако при этом неожиданно оптимистично начинает звучать мотив осмысления жизни: страдания, сама смерть - не напрасны, не напрасны написанные им в подполье строки! Любимую Отчизну ожидает возрождение, вместе с нею возродится и он в своих стихах.
В 1943 г. в подпольной типографии был напечатан первый сборник стихов Тадеуша Гайцы - "Спектр" (Widma), а через год увидел свет (через мутное окошко конспиративных библиотек и читален) и второй - "Полдневный гром" (Grom powszedni). Оба вышли под псевдонимом Кароль Топорницкий - по вполне понятным конспиративным причинам, однако знающие люди не сомневались в авторстве.
Подпольное издание первого сборника стихов Тадеуша Гайцы и сам автор в 1943 г.:
О НАС
Небо в просвете зарев
меньше и потаенней
ковшика у колодца
или твоих ладоней.
Лишь загудят пожары
трубами в медном марше,
сердце во тьму качнется,
как огонек на мачте.
Руки сплетая, молим
память о крае дальнем,
чтобы вела нас юность
наперекор страданьям.
А полыхнет закатом
огненной капли трепет,
небо садовой тропкой
к сердцу вернет и встретит.
Если застылым векам
пламя тогда приснится,
сон, как простор, осветит
траурная зарница.
ПРИСТАНЬ
Я вернусь, воскрешенный тоскою,
словно в зеркале призрак белесый,
и пойду, как рука, за строкою,
по земле, где кресты как березы,
где бессменная очередь вдовья
на могилах как черные свечи
и где скорбные доски готовят,
глядя в небо, как Сын Человечий.
Тот же дятел в лесу задолдонит,
та же балка, как огненный слиток,
промелькнет, и на синей ладони
спрячут листья ленивых улиток,
вновь на грустные мысли настроит
тот же голос на том же пороге,
и та самая женщина вскроет
моих писем мудреные строки.
Все припомню, сегодняшний, здешний, -
рельсы в отзвуках парного бега,
городские огни как черешни
и одышку фабричного эха…
Я верну имена безымянным,
всех жалея и кланяясь всем,
и воскреснут мечты и обманы
с потаенной печалью - зачем?
Лихолетье исхожено мною,
и когда оборвутся следы
и затерянный в сумерках поля
зарастет бугорок под сосною,
я вернусь еще в ваши застолья
сновиденьем далекой звезды.
ИЗ ПИСЬМА
В соленом вихре
твой шаг упрочен
подобно рифме
в разбеге строчек,
чтоб так же стойко
уйти в безвестье.
Но недостойно
уйти без песни.
Был ли я злее,
горше похмелья
или твоею
был колыбелью,
не смоет время
все те печали,
что нас и небо
не разлучали.
Родного слова
крыло лебяжье
возьму и снова
твой путь разглажу,
цветок и камень
утешим лаской.
И слово канет,
но не напрасно.
Не особенно преуспев в Сопротивлении вооруженном ("Этому бугаю оружия не давать, - острил друг-соперник Кшиштоф Бачинский, отличный поэт и еще лучший партизан, - Он порвет швабов голыми руками".), Тадеуш Гайцы сумел стать знаковой и самобытной фигурой в Сопротивлении культурно-пропагандистском.
С марта 1942 г. в оккупированной Варшаве выходил подпольный литературный журнал "Искусство и народ" (Sztuka i Naród). То было одно из самых основательных (15 номеров, тираж - свыше 250 тыс. экземпляров, выпущенных на стеклографе) и долговечных (более двух лет гитлеровцы не могли пресечь его выпуск) изданий польского Сопротивления. В условиях, когда польская культура находилась то под фактическим запретом, то под "полузапретом" германских оккупационных властей, пропагандистское значение свободного журнала для поддержания непокорного духа поляков сложно переоценить. Едва отложив его, многие брались за оружие!
Наш герой был одним их постоянных авторов журнала, публикуя там не только стихи, но и критические литературные обзоры, выдержанные в отчетливом патриотическом духе.
Различные номера журнала "Искусство и народ", изданные в подполье:
Но с главным редактором журналу фатально не везло! Его основатель, композитор О.Капуцинский, был вычислен германской тайной полевой полицией (Geheime Feldpolizei) и арестован незадолго до выхода первого номера (вскоре погиб в концлагере Майданек). Капуцинского сменил литератор Вацлав Боярский - немецкий патруль застрелил его только за попытку возложить цветы к памятнику Николаю Копернику ("польская националистическая акция"!). Дольше других продержался в нелегальном "редакторском кресле" отчаянный молодой подпольщик Анджей Тшембинский, умевший виртуозно уходить от преследования гитлеровцев и выбираться живым из самых безнадежных передряг... Осенью 1943 г. он был арестован случайно, во время рутинной облавы. Желая даже посмертно спутать карты ненавистным завоевателям, под пытками Анджей не назвал себя и был расстрелян как "неизвестный". Гестапо продолжало "ловить" его до 1944 года, отвлекая силы и средства на мертвеца!
Окровавленное "редакторское кресло" журнала, имевшее в подполье репутацию приносящего смерть, добровольно вызвался занять Тадеуш Гайцы. Он бесстрашно продолжал руководить изданием "Искусства и народа" вплоть до Варшавского восстания.
В это же время наш герой стал активно привлекаться к работе Бюро информации и пропаганды (Biura Informacji i Propagandy) Армии Крайовой - в подполье его хорошо знали и считались с мнением юноши неполных 22 лет в вопросах, в которых он был компетентен. Еще не сделав ни одного выстрела по врагу, поэт Гайцы вошел список из ста наиболее разыскиваемых гестапо лиц польской столицы! Правда - на 99-м месте...
Такой вот неожиданный Тадеуш Гайцы - весело улыбающийся, за бутылкой чего-то горячительного или прохладительного. Как вспоминал после войны его брат Мечислав, вкусно поесть и выпить наш герой был большой охотник, несмотря на всю "непоэтичность" этого занятия:
Существуют отрывочные данные, что параллельно с изданием журнала "Искусство и народ" Тадеуш проходил обучение в подпольной школе подхорунжих (об этом пишет отечественный исследователь польской лирики военных лет А.Гелескул), но основные польские источники этого не подтверждают. Во всяком случае кандидат-офицерского чина наш герой не получил, это совершенно точно.
Впрочем, к чести Тадеуша Гайцы надо сказать, что конспиратором он был совсем не плохим. Вернее, умел выполнять рекомендации по маскировке более опытных товарищей, не вдаваясь в лишние рассуждения.
Но его привычные к перу сильные руки все равно тосковали по автомату - с проницательностью истинного поэта и без ложных интеллигентских самоутешений он отдавал себе отчет, что главная битва за свободу Польши идет именно с оружием в руках!
Когда 1 августа 1944 г. в оккупированной Варшаве мощно и отчаянно полыхнуло всеобщее восстание подпольных подразделений Армии Крайовой, Тадеуш Гайцы наотрез отказался от штабной пропагандистской или издательской работы. А ведь там он тоже мог быть по-настоящему полезен!
Исполненному мрачной решимости юному поэту хотелось открыто встать лицом к лицу со смертью, испытать то, о чем он столько раз писал в своих стихах.
Как солдат Тадеуш Гайцы был действительно самым обычным, даже хуже многих других, успевших пройти подпольную боевую подготовку и получить опыт партизанских акций.
В повстанческом подразделении, куда первоначально был направлен Гайцы - Моторизованном дивизионе (Dywizjon Motorowу) - его отказались поставить в строй, сославшись на неудовлетворительное состояние его снаряжения. Послевоенный биограф нашего героя польский историк Станислав Падлевский (Stanisław Padlewski) сообщает, что поэт гордо явился воевать в летних штиблетах и гражданском костюме, вооруженный пистолетом без патронов и гранатой кустарного производства. А, может быть, предчувствуя скорое поражение, командир дивизиона просто не захотел брать на себя ответственность за жизнь молодого таланта...
Бойцы повстанческого Механизированного дивизиона в строю, август 1944 г. Конечно, среди этих превосходно экипированных (по повстанческим меркам) парней Тадеушу Гайцы в его штиблетах и с нестреляющей "пушкой" было нечего ловить:
Но остановить Тадеуша Гайцы на избранном пути было невозможно. Он прибег к помощи своего университетского друга Здислава Строинского, который некогда привел его в подполье. Здислав, уже носивший младший командирский чин взводного подхорунжего (podhorunzhy plutonowy), помог другу достать полное трофейное немецкое обмундирование (считавшееся у повстанцев высшим шиком) и стальной шлем. По его рекомендации Тадеуш был зачислен в отборный диверсионно-штурмовой отряд поручика Ежи Бондоровского (Jerzi Bondorowski, псевдоним "Рышард"). В качестве своего повстанческого псевдонима Гайцы взял литературный - "Кароль Топорницкий".
К слову, боевая группа "Рышарда" отличалась повышенным содержанием польских праворадикалов. Ребята были лютые, захваченные ими солдаты вермахта жили ровно столько, сколько требовалось, чтобы допросить с активным применением "устрашения третьей степени"; сами тоже в плен не сдавались, подрываясь в критической ситуации на последней гранате.
Последняя известная фотография Тадеуша Гайцы, сделанная в дни восстания - в боевом снаряжении и с тощим варшавским котом на руках:
А Здислав Строинский в это время с приятностью коротает время между боями в обществе двух симпатичных повстанок:
Когда гитлеровцам удалось остановить первоначальное продвижение отважных, но скверно вооруженных и еще хуже обеспеченных боевыми материалами повстанцев и перейти в массированное контрнаступление на мятежную Варшаву, отряд нашего героя держал оборону в самом сердце города - в центральном районе Stare Miasto. Седые многовековые стены древней Варшавы стали декорациями героической трагедии восстания...
В те кровавые дни Тадеуш Гайцы использовал каждую свободную минуту, чтобы писать! Казалось, в фантастических и страшных картинах пылающей польской столицы, в ярости уличных боев, в безобразном торжестве смерти он черпал новое жестокое откровение.
Некоторые из повстанческих стихов Гайцы дошли до нас благодаря его выжившим товарищам, по привычке образованной молодежи тех лет списывавших их в свои "карманные альбомы".
ПЕСНЯ СТЕН
В ночь, когда город средь снов уплывает,
Неба не видно во мгле беспросветной -
Встань потихоньку, как в детстве бывает,
Выйди и к стенам прильни незаметно
Только вздохнешь ты - касаются слуха
С самых низов, как органы подвала,
Прошлого заметь, в ней горько и глухо -
Скорбные звуки иного хорала.
Каждый наш голос в руинах пророс,
Плющ, что вползает на крыши и в сны
Сон наш, Варшава! Тебе он принес
Песни сентябрьские, скорби полны.
"Шла за хлебом я утром, и дома
Ожидают меня, но без толку.
Никому я здесь не знакома,
За углом, где лежу с кошелкой".
"Взял гранату, чтоб в битве неравной
Танк приветить – пришло их несметно.
А земля тут - сплошные раны…
Свет померк – час пришел мой смертный".
"Мы носилки несли. Одеялом
Еще ноги бедняге прикрыли…
Все кричали «Пожар!», полыхало…"
"Я писала открытку – «мой милый…»"
Каждый наш голос в руинах пророс,
Плющ, что вползает на крыши и в сны
Сон наш, Варшава! Тебе он принес
Песни сентябрьские, скорби полны.
Слушай их речи. Рассвет торопливо
В небе развеет напев тот нестройный.
Луком тугим в час побед горделивый
Город им станет надгробьем спокойным.
Слушай и знай, друг - уже ты счастливый,
Коль уцелел в той трагической бойне.
Знай, преломил ты свой хлеб справедливо,
Если живешь за них вдвое достойней.
Можно ль их не любить, эти стены
Двух Варшав, что уснули устало,
Словно греческий мрамор, нетленны
Та, что в пепле, и та, что восстала.
(перевод Ирины Поляковой)
Куда годится при уличных оборонительных боях человек физически сильный, но не особенно ловкий и совершенно не военный по складу характера? Конечно - в инженерно-саперную службу. И наш герой без устали работал кайлом и лопатой. Вместе с товарищами по оружию и тысячами мобилизованных Армией Крайовой на "окопные работы" варшавян он строил импровизированные фортификационные снаряжения. Ими варшавские повстанцы пытались задержать продвижение штурмовых колонн гитлеровцев, поддержанных бронетехникой, штурмовой артиллерией и авиацией.
Строительство укреплений в восставшей Варшаве, август 1944 г.:
Быстро овладевая солдатским ремеслом, молодой рядовой Армии Крайовой Тадеуш Гайцы вскоре стал выполнять также функции второго номера пулеметного расчета - к его немалому сожалению не при "уважительном" трофейном "машингевере" MG 42, а у легкого "Браунинга" Wz1928 предвоенного польского производства.
Расчет повстанческого пулемета Wz1928:
Носить боекомплект к такой "машинке" было для крепыша-Тадеуша сущим пустяком, и когда диверсионно-саперная группа его друга подхорунжего Здислава Строинского уходила в очередной рейд - минировать пути наступления германских войск - утонченный поэт и религиозный мистик с легкостью тащил на себе также ранец с взрывчаткой.
Каких только отчаянных способов не испробовали варшавские повстанцы, чтобы остановить продвижение германских танков и боевых машин, представлявших для их остро нуждавшейся в противотанковом оружии обороны особую опасность.
Если имелось достаточно взрывчатки, можно было устроить направленный взрыв какого-нибудь поврежденного здания, обрушив его обломки на головы "гансам" или, в крайнем случае, хотя бы завалив пути их продвижения.
Когда подземные коммуникации залегали близко от поверхности, рабочие команды восставших пытались повредить их своды, чтобы проклятые "панцеры" провалились прямиком в ад в канализацию. Несколько раз даже срабатывало.
Неожиданно хороший эффект приносил поначалу простейший прием - закидать улицу разной рухлядью из покинутых квартир и заложить в ней два-три фугаса, даже маломощных. После того, как какой-нибудь танк самонадеянно наезжал на старый диван, а диван взрывался, немцы поначалу останавливались и приступали к разминированию. Потом озверели и перли вперед, уже не считаясь с эпизодическими подрывами.
Последним бастионом повстанцев оказывались все-таки баррикады (ничего оригинальнее в городском бою со времен Древнего мира так и не выдумали!), для иллюзорной защиты от пуль и осколков обложенные с внешней стороны вывороченной брусчаткой или бетонными плитами.
Варшавские баррикады, август-сентябрь 1944 г.
...для укрепления этой даже использовали захваченную неисправную германскую САУ "Хетцер" Jagdpanzer 38:
В бою 16 августа 1944 г. на улице Przejazd передовое подразделение боевой группы "Рышарда" под командованием подхорунжего Здислава Строинского обороняло именно такую баррикаду. В его составе был и второй номер пулеметного расчета Тадеуш Гайцы.
Несколько атак пехоты Вермахта защитникам баррикады удалось отбить сосредоточенным огнем, поддержанным снайперами и гранатометчиками, засевшими в соседних зданиях. Однако потом в бой вступило немецкое штурмовое орудие. Несколькими выстрелами оно разрушило укрепления поляков и нанесло им тяжелые потери. После этого на баррикаду ворвались пехотинцы, и завязался яростный ближний бой.
Ближний бой на баррикаде во время Варшавского восстания:
Часть повстанцев сумела пробиться к расположению главных сил группы "Рышарда". Остальные уже не успели или не захотели отступить. Укрывшись в угловом каменном здании, последние выжившие забаррикадировались на верхнем этаже и продолжали отстреливаться, пока были патроны. Среди них были командир группы Строинский и его университетский друг Тадеуш Гайцы.
Последние минуты жизни нашего героя были минутами боя. Его последние слова и последние мысли остались навеки похоронены в одном из десятков и сотен подобных боевых склепов варшавских повстанцев.
С уверенностью можно сказать только одно - он дрался до конца.
Не желая рисковать с новым штурмом, гитлеровцы заложили в подвале мощные подрывные заряды и обрушили межэтажные перекрытия вместе с польскими бойцами...
Кто-то был отброшен взрывом, контужен и взят в плен. Кто-то, весь израненный, с наступлением темноты выбрался из-под обломков и сумел доковылять к своим.
Гайцы и Строинского никто больше не видел живыми. Они остались под завалами.
Война отгремела без Тадеуша Гайцы. Без него возродилась Польша - Народная Польша, наверное, совсем не такая, какой видел ее этот убежденный националист-католик, но все равно - Польша.
Когда в 1946 г. при восстановлении лежавшей в развалинах Варшавы рабочие разбирали развалины рухнувшего углового здания на улице Przejazd, под грудой обломков они нашли останки нескольких повстанцев и их тронутое ржавчиной оружие с опустошенными магазинами.
В кармане кителя одного из погибших обнаружился полуистлевший истертый листок - свидетельство о рождении на имя Тадеуша Гайцы, урожденного 8 февраля 1922 года от отца Стефана и матери Ирены в городе Варшаве...
Характер повреждений свидетельствовал, что он, скорее всего, погиб от удушья, засыпанный щебнем.
Тадеуша Гайцы похоронили с отданием воинских почестей на Варшавском военном кладбище на Повонзках (na wojskowych Powązkach).
Там он был возложен к вечному покою неподалеку от своего друга-соперника по подпольно-поэтическому "цеху" Кшиштофа Бачинского, а с другом-командиром Здиславом Строинским они, можно сказать, и не расставались...
Командорский крест Ордена Возрождения Польши, которым Тадеуш Гайцы был награжден посмертно в 2009 г. (вообще-то ему, как рядовому, полагалась младшая, Кавалерская степень):
В Народной Польше Тадеуша Гайцы признавали героем и выдающимся поэтом, но как бы с некоторой прохладцей. Его "клерикально-реакционные" убеждения никак не соответствовали социалистической идеологии.
Официальные торжества обходили стороной его скромную солдатскую могилу.
Но долгие годы на нее приходила, совершая обряды католического и простонародного поминовения усопших, одетая в черное пожилая женщина - мать Тадеуша Гайцы. Она стала своеобразным символом живой скорби на строгом военном кладбище.
Польский поэт Чеслав Милош посвятил матери нашего героя эти простые и трогательные строки:
БАЛЛАДА
Средь равнины – дерево седое.
Отдыхает мать под скудной тенью,
Пьёт неспешно чаёк из бутылки,
Очищает яичко крутое.
Видит город, недавно не-бывший,
Башни, стены – в полуденном блеске,…
И кружатся голуби стайкой - -
Загляделась…Идёт – от погоста.
-Позабыли все тебя, сыночек.
Ни единый из друзей не вспомнит.
У невесты – семеро по лавкам,
О тебе-- и думать забыла.
Монументов в Варшаве немало –
Много разных имен, все – чужие.
Помнит только мать, пока живая -
До чего ж ты был смешной мальчишка…
В землю Гайцы лёг. Проходит время –
Он остался двадцатидвухлетним.
Он не знает, весна или осень,
Он без рук, он без глаз и без сердца
А весной – лёд по рекам стремится,
Расцветают подснежники в роще.
Люди – ставят черемуху в кувшины,
И кукушка весело гадает.
И вовеки Гайцы не узнает,
Что Варшава проиграла битву.
Разобрали корявые руки
Баррикаду, где дрался и умер.
Прах багровый - ветры разметали,
Ливни пали, соловьи запели -
И кричали строители с неба,
И до неба дома поднимались.
Кто-то скажет – стыдиться, мол, надо.
Защищал ты неправое дело.
А по мне так – Бог пускай рассудит,
Коль с тобою не поговорить мне…
На могиле – в пыль цветы распались,
Сухо нынче…Ты прости, мой милый,
Ни минутки лишней…Если вырвусь –
Далеко тут за водой ходить мне.
Мать - платочек в тени поправляет,
Голубь в небе - сияние крыльев.
Загляделась в глубоком раздумье.
Свод небесный – высокий-высокий.
А трамвай, что уезжает в город -
Догоняет молодая пара.
Добегут ли? – мать вослед им смотрит.
Остановка. Впрыгнули. Успели!
(первод Ирины Поляковой)
Наверное, Тадеушу Гайцы, поэту и солдату, верному сыну матери-Польши и возлюбленному сыну своей матери, не нужно лучшего надгробия.
____________________________________________________________________Михаил Кожемякин.