Глава 1.
Алтай встретил Марту тишиной, такой плотной, что она звенела в ушах. Горный воздух, острый и холодный, обжигал легкие, вытесняя привычную, удушливую стерильность ее кабинета. Да что там кабинета, всей ее жизни. Она внезапно оставила все: блестящую карьеру, просторную квартиру, мужа Петра, взрослых детей. Просто села в самолет, потом в разбитый автобус, потом в попутный уазик, пока не оказалась здесь, в этой глухой деревушке, прилепившейся к склону горы. Ретрит назывался «К себе». Иронично.
Ведущий Сергей, психолог с понимающими, синими глазами, создавал атмосферу мягкого и тихого принятия. Люди вокруг делились своими ранами – разводами, потерями, кризисами. Марта молчала. Она не хотела говорить. Скорее была потребность спрятаться от ноющей внутренней пустоты, которая стала слишком сильной. Пустоты, которую всю жизнь заполнял только ОН.
Но однажды вечером у костра чья-то история о неразделенной любви тронула ее старую струну. Сергей посмотрел на Марту и спросил негромко: «А у тебя? Что оставило самый глубокий след?»
И струна порвалась.
Глава 2.
Слова полились сами, как горный поток после ливня. Она рассказывала о большом старом доме на опушке леса, разделенном бревенчатой стеной пополам. Справа – ее мир. Старые деревянные буфеты, круглый стол под цветастой скатертью, запах маминых пирогов, смех отца. Слева – его царство. Андрей! Он был старше, помнил ее рождение, эту суматоху счастья, которую он, мальчишка, наблюдал из-за штакетника, делившего огромный, лесной участок на две части. Дом, был в старом дачном месте. Когда-то он принадлежал заслуженному писателю, но потом волею случая был разделён на две половины, каждая из которых, почти одновременно, была продана их семьям.
Детство. Она – маленькая и незаметная, подглядывает в щель в стене за его играми. Ей так хотелось его поцеловать, по-взрослому, как в кино, но это было совсем невозможно. И тогда она, облизав персик или яблоко, приносила эти угощение ему. И замирала от счастья, когда он кусал мякоть, до которой она только что дотрагивалась губами. Она вспоминала жгучий, недетский стыд, когда ее, шестилетнюю, мыли в тазу во дворе, а она знала, что он смотрит из окна. В памяти всплывали его побеги от ее навязчивой детской любви и редкие моменты их близости: катание на велосипеде, на огромном тракторном баллоне по пруду – их личном море.
Отрочество. Танцы. Ей 15. Музыка, толпа – и вдруг только они двое. Его руки, нежно кружащие ее, губы, незаметно касающиеся ее волос. Мир вокруг исчез. Он ждал у пруда. Она, обезумев от счастья, пыталась ночью вылезти в окно, к нему. Но старшая сестра, каменная глыба прагматизма, преградила путь. Ярость, граничащая с ненавистью, а потом – первая, почти физическая боль несостоявшегося. Она запомнила сестре это навсегда. Сарай, веранда с витражами – засады, чтобы «случайно» встретиться. Машина отца, трясущаяся на ухабах. Он сзади. Коленки голые. Соприкосновение тел. Перехватывало дыхание. Он смотрел на ее колени – и она чувствовала этот взгляд кожей. Костры на даче. Сидели рядом. Молчание, наэлектризованное влечением. Его случайные прикосновения к спине, к волосам – мурашки, бегущие по телу. Невозможность вымолвить слово.
Юность. Его девушки. Он привозил их, наслаждаясь ее ревностью, ее колючими словами: «Я их всех лучше!». Он хохотал в ответ и щёлкал ее по носу. «Подрасти и тогда посмотрим!». Ее кавалеры дачные – его злые, ревнивые подколки. Их первый поцелуй. Застолье в полутьме. Его комната. Разобранная кровать. Его руки, стягивающие одежду с ее тела. Ладони, накрывающие ее грудь. Дикая дрожь от невыносимого желания. Ей 16. Он узнал, что она – «девочка», и отступил в последний момент. Нежность? Трусость? Она не поняла тогда. Только боль и стыд. Встречи, страсть вспыхивала с нечеловеческой силой – и гасла. Он не выдерживал накала, ее всепоглощающего чувства. Убегал. Заполнял пустоту другими. Она ждала. Всегда ждала.
Глава 3.
Ему 35. Глубокий кризис. Он приехал сломанный. Случайная встреча. Он перехватил ее, притянул к себе, пристально глядя в глаза: «Может быть мне соблазнить тебя, наконец?». Она выдохнула: «Попробуй!». Три дня. Три дня абсолютного, головокружительного счастья в опустевшем родительском доме. Казалось, наконец-то! Он держал ее руку, как спасательный круг: «Я всегда знал, что это будет!».
А потом... он снова исчез. Без слов. Точка. Горькая, окончательная. Через полгода она вышла замуж за Петра. Надежного, доброго Петра. Дом опустел окончательно. Андрей пропал из ее жизни, как будто его и не было. Остался только ноющий след в сердце.
Ему 50. Он нашелся. Кризис? Одиночество? Нашел ее номер. Она, успешная адвокат, мать двоих детей, жена... не смогла отказать. Встретились. Измена. Все было мерзко, пошло, грязно. Не любовь – пародия. Она ненавидела себя. Но мечта звала, тянула сильнее реальности.
Еще 10 лет спустя. Звонок из больницы. Он умирает. Алкоголь, наркотики, разрушенная психика. Никого. Только в телефоне сохраненный номер: «Любимая девочка Марта». Она приехала. Но не успела. Ей отдали его вещи: старая куртка, часы. Она прижимала их к себе, как-будто его. Потом она его хоронила. Одна. Больше никто не пришёл. Наверное даже никто и не знал, что он умер. И она не знала , кому позвонить и пригласить на прощание. Своим она даже не сказала. Он лежал в гробу. Марта видела чужое, изуродованное жизнью и пороком лицо. Дикая, нечеловеческая боль разрывала ее изнутри. Он завещал ей свою половину дома. Как символ? Как насмешку? После похорон Марта умерла. Не физически. Она стала ходячей пустотой. Автомат. Петр терпел. Дети волновались. Она не замечала. Весь ее внутренний мир, с детства, занимал ОН. Его образ. Его отсутствие. Их несостоявшаяся любовь. А теперь в этом месте зияла дыра.
Глава 4.
Рассказав все это у костра на ретрите, Марта почувствовала не облегчение, а чудовищную опустошенность. Словно ее вывернули наизнанку. Сергей, психолог, молча подал ей чашку горячего травяного чая. Его молчание было красноречивее любых слов. Но чуть позже, когда все стали расходится, он задержал Марту: «Это не пустота, не дыра.», Марта вскинула голову: «А что же это, я же чувствую ее, почти физически, меня больше нет!». Сергей, нежно обнял ее за плечи: «Это называется боль, Марта! Очень сильная боль. Ты чувствуешь ее, а значит - живешь! Дай ей отболеть, не бойся ее. И однажды, она утихнет». Они медленно шли в сторону домиков. И впервые за долгое время слёзы текли по лицу Марты. Ей было так жалко себя, Андрея, их несчастливой, но такой сильной любви.
Сидя в самолёте, который набирал высоту, везя Марту домой, она вдруг поняла, что очень хочет в их старый, общий с Андреем дом. Выйдя из аэропорта и заказав такси, именно в него она и поехала. В их общий Дом. Ее половина была ухожена, сдавалась дачникам. Его половина... Заросший бурьяном участок. Полуразрушенная половина. Пахло плесенью, пылью и забвением. Марта ходила по его комнатам, касаясь руками старых вещей и мебели. Медленно рассматривая каждый закуток. На чердаке, под грудами хлама, она нашла картонную коробку. Дневники Андрея.
Сначала читала с тоской, жадно выискивая подтверждение своей великой любви. Потом – с нарастающим ужасом и непониманием.
Детство:
«Попросил Ваську держать Мартышку, чтобы я смог от неё смотаться. Какая же прилипала. Надоела со своими поиграй со мной, покатай меня. Но, иногда конечно приятно, что она такими восторженными глазищами пялится.
Мартышку мыли голую в саду сегодня. Она так визжала, дура. Но … меня прям тянуло на неё посмотреть. Жалко сиськи ещё не выросли».
Юность:
«Мартышка опять увивается за мной хвостом. Смешно. Светку с работы специально привез на дачу. Лицо у Марты – бесценно! Лучший способ поднять себе настроение. Ее обожание – как наркотик. Дешевый и доступный.
Ехали в машине с ней рядом, коленки у неё острые такие, еле сдержался, чтобы не облапать. Хочу ее трахнуть, но мелкая пока, хотя … .
Облом. Девственница. Нафиг надо? Проблем не оберешься. Но … вид ее растерянный... даже приятно, что так на меня смотрит. Как на бога.
Ему 35. Те самые три дня:
«Полный крах. Работа, жена, все к черту. Марта – единственный лучик. Она всегда верит, что я герой. Хотя я – тряпка. Три дня побыть героем в ее глазах... Хватит. Страшно. Если останусь – придется соответствовать. А я не могу. Не хочу ответственности за эту ее адскую любовь.».
Ему 50. О ней, уже замужней:
«Нашел Марту. Успешная, красивая. А глаза все те же. Такая же моя девочка. Тот же восторг. Как приятно! После всех этих унижений – лучшая терапия. Показал ей, кто тут Альфа. Жаль, замужем. Но изменяет – значит, я все еще значим. Сильнее ее мужа».
Страница за страницей. Холодный, циничный расчет. Использование ее слепой веры и любви как костыля для своей шаткой самооценки. Ловелас, слабак, трус, манипулятор. Ни капли той нежности, того благоговения, которое она вкладывала в каждый их миг. Ее великая любовь, пронесенная через всю жизнь, ее боль, ее жертва – всего лишь удобный фон для его мелких драм и самоутверждения.
Глава 5.
Мир рухнул. Не просто рухнул – рассыпался в пыль. Адское разочарование. В нем. В себе. В прожитых годах. В самой сути ее существования. Кем она была? Глупой, ослепленной куклой? Вся ее жизнь – иллюзия, выстроенная вокруг фантома!
Она вернулась с ретрита не исцеленной, а разбитой вдребезги. Год Марта прожила как сомнамбула. Как-то пыталась работать, что-то делать по дому. Отвечала Петру односложно. Видела беспокойство детей, но не могла до него дотянуться. Боль от крушения мифа была физической, гул стоял в ушах, заглушая все. Эта ее пустота после Андрея была страшнее, чем когда он занимал ее целиком. Потому что, это была боль чудовищного самообмана.
Глава 6.
Однажды, в обычный вечер, за обычным ужином, случилось необычное. Сквозь привычный гул боли и пустоты Марта вдруг увидела.
Увидела Петра. Не фон, не терпеливого свидетеля ее драмы, а человека. Его руки, аккуратно накладывающие жаренную картошку на ее тарелку. Седину на висках. Спокойные, уставшие глаза, смотрящие на нее не с упреком, а с... затаенной надеждой? Она вспомнила тысячи таких вечеров. Его молчаливую поддержку, когда она засиживалась с делами. Его терпение, когда она возвращалась с "деловых встреч", от которых пахло чужим одеколоном и ложью. Его верность, которая была с ней, пока она гонялась за призраком.
Услышала смех дочери из соседней комнаты, разговаривающей по телефону. Взгляд наткнулся на букет в вазе. Сын вчера принес ей цветы просто так. Она всматривалась в лицо мужа, вспоминала лица детей. Их лица, такие привычные и родные, вдруг проступили в ее восприятии невероятно близко и пронзительно реально.
Взгляд упал на окно. За ним был их сад, который Петр так любил. Обычный вечерний свет. Ничего героического. Никакого накала страстей.
И в сердце, на месте выжженной дыры, что-то дрогнуло. Сначала робко, как первый росток. Благодарность! За этот свет. За этот дом. За этих людей. За то, что они были, несмотря на ее отсутствие, ее слепоту, ее эгоизм. За то, что жизнь, настоящая, теплая, обыденная жизнь, не отвернулась от нее.
А потом, сквозь благодарность, пробилось что-то новое. Теплое. Сильное. Живое. Не истеричный огонь прошлого, а ровное, горячее пламя. Она замерла, поразившись своей, такой очевидной мысли: «Так вот же она - Любовь». К Петру. К детям. К этому дому. К самой себе – настоящей, наконец-то освободившейся от тяжелой, давящей иллюзии.
Марта резко встала. Подошла к окну. Сделала глубокий, глубокий вдох. Алтайский воздух в горах был чистым, но этот воздух здесь, сейчас, в ее доме, был другим. Он был ее.
Она обернулась. Петр смотрел на нее, отложив вилку. В его глазах – немой вопрос.
Марта не сказала ничего громкого. Она подошла, взяла его руку в свою. Крепко. Ее глаза, еще хранящие следы пережитой бури, смотрели на него ясно. Впервые за долгие-долгие годы – ясно и полностью «здесь и сейчас».
»Петя... – ее голос был тихим, но твердым. – Спасибо. За все».
Она не отпускала его руку, руку своего мужа. Нежно держась за неё, она чувствовала тепло, доверие, и что-то ещё, новое и непривычное…. свою, такую хрупкую и такую бесценную, жизнь. Пустота затягивалась. Несовпадения оставались в прошлом. А в этот момент, наконец, начиналось что-то новое. Настоящее.