Посвящается второму августа. Наверное, в старости становлюсь, глупее и плаксивее. Это радует, значит раньше был умным. Хотелось уже давно написать про афганскую войну. Откладывал несколько лет. Периодически всплывали картины и чувства. Иногда до боли яркие. Как будто даже ветер суховатый, наполненный слабым запахом прогретого дерева и глины, обдувал.
Ту-какой- то долго снижался. Солдатики бегали по команде пилотов туда-сюда по проходу. В нос или в хвост. Зачем не знаю. Приземлились. Пыль, солнце и печаль. Перед нашим прилетом ИЛ 76 сбили. В полку много плакатов с Чепиком. Куда не пойдешь везде Чепик. Он, конечно, герой, но убитый, мертвый герой. Смелости в незнакомой обстановке, фотографии мертвого героя, мне не добавляли. Да и не было у меня никакой смелости. Оторопь до потери сознания была, а смелости не было. Страха не было, как фильм по телевизору смотришь.
У БТР 70 два двигателя, один сломался. Ехали на одном. Медленно, как на катафалке. Нас бросили. Батальон умчался приказ выполнять. Всю ночь не спал. Два раза останавливались, и доктор Ляшенко меня бил. Кричал, что не хочет в тюрьму из-за меня садиться. Мне даже обидно не было. Батальон догнали. Меня поставили в караул. Утром явь и навь у меня в голове смешались. В обед поехали воевать. Вырубился под броней. Оказалось, нашу колонну обстреляли. Был даже один раненый. Меня как санинструктора поднять не смогли, спал как убитый. Перевязали без меня. Тем более, что рана то так себе, на миллион долларов. Большой палец правой руки отстрелило, мой призыв, свезло человеку. Он плакал и просился с нами в горку, говорил, что это катастрофа, что с нами не может идти. А я пошел. И не плакал. Когда стемнело, решили, что в караул меня лучше не ставить. Рухнул как железный дровосек, с грохотом, железа всякого военного на мне было «понапихано», места живого не было, автомат какой то железный, патроны в мешке железные, гранаты какие-то железные. И зачем это все железо тащить перед смертью. Рухнул, замер, и сразу утро. И я опять в железе. Некоторые подыхали. Жарко, высокогорье, воздуха нет, ноги ватные и не слушаются. Семерку ротный повел меж двух хребтов. Солдатиков стали отстреливать как куропаток, с двух сторон. Нас то же обстреляли, свистело чего-то. Страха не было. Я бы забоялся, наверное, да дышать не мог, воздуху не хватало. Какой уж тут страх, когда дышать не можешь. Комбат послал меня с переводчиком (таджиком) вниз, там АГС-ник с двумя шмелями сдох, идти верх отказывался и осветительные ракеты пускал. Что б значит его не оставили. Пошли вниз. А по нам из миномета кидать начали. Мины так себе, несерьезные, но таджик идти дальше отказался. Говорит – ты русский и он русский, вот и иди за ним сам. Пошел. Пришел, а солдатик ползает, взгляд сума сошедший, воды требует. Как он меня не пристрелил то из-за фляги воды. Видимо потому, что он русский и я русский. Взял РД и два шмеля, его впереди погнал. Дошли до камня, где таджик прятался от миномета. Теперь подгонять АГС-ника таджик взялся. У него намного лучше получалось, подгонять. А я отстал. До батальона на бровях дополз. Таджику потом за невиданное, до селе, геройство, даже медаль дали, за отвагу. Отважный значит. Меня за ранеными и убитыми к семерке послали. Прихожу. Мальчик лежит, волосики беленькие, глазки голубенькие и дырочка красненькая у него на лобике. Притащил мальчика. Понял, что хорошо бы мне ногу отстрелило. Я бы с этим мальчиком на вертолете улетел. После второго визита на семерку решил, что нога - это, конечно хорошо, но мало, хорошо бы, чтоб меня убили. А смерть, пожалуй, нормально. Подумал так и стемнело. Стрелять перестали. Вниз пошли. У меня комбез к утру на попе полностью истерся. Никогда в темноте не спускайтесь с горки, попа болит сильно.
