Иногда кажется, что я живу в чьей-то чужой жизни. Как будто кто-то включил сериал, в котором я — та самая вечно уставшая женщина, которая не выбирала эту роль, но теперь обязана её играть. Каждый день по сценарию: проснулась — кофе растворимый, ребёнок — мультики, муж — вечно мрачный, я — в пижаме до обеда. Не потому что ленивая, а потому что идти некуда и не за что.
Когда я вышла за Илью, я понимала, что он с багажом. Ну как — с «ручной кладью»: бывшая сожительница и ребёнок. Тогда я думала, ну бывает. Он платит алименты — платит и ладно, мне-то что. Мы же вместе, у нас своя семья.
Но багаж оказался чемоданом без ручки — и нести тяжело, и выбросить нельзя. А в нём — и бывшая, и его добрейшие родственнички, и вечное чувство, что нас трое в браке, а иногда и пятеро.
Этим летом всё стало особенно ясно.
Пока другие мамочки на площадке шлёпали по гальке где-то в Турции, а их дети бегали в цветных нарукавниках, мы с моим Сашкой рассматривали лужи у подъезда и ели мороженое в долг. Потому что Илья остался без нормальных заказов, всё сдулось как надувной батут в конце праздника. Потому что в нашем мире, если у тебя нет «папы-директора» — будешь снимать квартиру, брать ипотеку и молчать, когда тебе на голову плюют.
И плевали.
Свекровь — женщина театрально вялая. Может часами сидеть у окна с книжкой, смотреть сквозь нас, как будто мы на фоне. Пару раз говорила: «Ну вы же молодые, справитесь». А сама внука почти не знает. Свекр — тот вообще в своей раковине. Один раз предложил «дать совет» по ремонту, а потом исчез. Отделались все фразами и тостами на Новый год. Ни рубля, ни поддержки, ни: «Давай я заберу внука на пару часов». Ничего.
И тут это.
Сидим как-то вечером, ребёнок спит, Илья пришёл поздно, от него пахло рекой и костром — был на рыбалке с друзьями, единственный его «отдых». Я молчала. Потом к нам зашёл его друг Лёша, притащил банку с вяленым лещом и разговор зашёл за лето. Я сидела молча, пока не прозвучало одно слово: «турбаза».
— А ты знаешь, что Маринка твою бывшую отправила на турбазу, которую сама себе бронировала? — хохотнул Лёша. — На Вятке, на той, где дорогущие домики и всё включено. С детьми. Типа путёвку не получилось сдать.
Я осталась сидеть с банкой компота в руках, и всё. Всё. Всё внутри лопнуло.
Сестра мужа. Женщина с зарплатой выше, чем у нас двоих вместе. Без семьи, но с гордостью за свою независимость. Без мужа, но с мнением на каждый наш шаг. И вот эта женщина, узнав, что её брат живёт в ипотеке, ест макароны и не может свозить жену и сына даже в соседнюю область — отправляет на отдых бывшую. С ребёнком. Которому мы платим каждый месяц.
А я?
Я не была нигде уже три года. Я не отдыхала — я выживала. И знаете, в какой момент я заплакала? Не тогда, когда он оправдывал сестру. Не тогда, когда говорил, что «она никому ничем не обязана». А когда я вспомнила, как сын спрашивал, а мы поедем этим летом куда-нибудь, как Тимошка из садика. И я в ответ сочиняла сказки про автобус, который должен был за нами заехать, но сломался.
Я устроила скандал. Прямо при Лёше. Кричала. Да, унижалась. Орала, что мы — как отрезанные ломти. Что мы ему не семья, если он позволяет так себя вести. Он молчал. Потом ушёл спать на диван. А утром не смотрел мне в глаза.
С тех пор — холод. Ходим как призраки по квартире. Он по-прежнему звонит маме. По-прежнему ездит к ним в гости. Нас не зовут. Нас будто не существует.
Я думаю, поговорить ли с ними. Но стоит ли? Стоит ли просить у тех, кому ты с ребёнком чужой, быть хоть капельку роднёй? Стоит ли тянуться к тем, кто видит тебя как обузу, невестку, и — что хуже всего — конкуренцию за внимание их сына?
Или просто выйти на работу. Сдать ребёнка в садик. Нанять няню. И не ждать помощи. Ниоткуда. Сама. Как всегда.
Но злость гложет. Хочется, чтобы хоть раз они поняли — справедливость бывает не в виде судов и алиментов. А в элементарном человеческом отношении. И в том, чтобы не плюнуть в лицо тем, кто тебе за это лицо когда-то улыбался.
А пока — макароны. И компот. И глаза сына, который ждёт автобус с фантастическими каникулами. Может, когда-нибудь мы его дождёмся.
