Всё во имя веры

Изучение патрологии обычно начинают с Мужей Апостольских, поскольку они оставили тексты, которые, хотя и не входят в канон Нового завета, повлияли на выработку христианской догматики. Однако это вовсе не означает, что на формирование канона всегда влияет записанная мысль или высказанное слово. Порой гораздо большую роль играет не то, что написано, а то, что сделано. Раннехристианские мученики — авторы, которые не оставили нам текстов, кроме своей крови. Однако их действия в значительной степени повлияли на усиление христианского влияния. Почему?

Действия мучеников сравнимы с действиями героев. Их действия — это борьба, агон, не военное столкновение и не гладиаторский поединок, а интеллектуальный вызов. Действия мучеников не имеют никакого смысла, если их религия ложна. А религия их является истинной, потому что они за неё умирают. И это не единственный диалектический элемент мученичества. Помимо дихотомии смерти и истины, которая снимается мученичеством, существует противопоставление жизни и смерти.

Первым философом, который противопоставил жизнь и смерть, был Платон. В «Федоне», диалоге о бессмертии души, проблема соотношении жизни и смерти возникает дважды. Первый раз — в самом начале диалога, во время построения цикличного аргумента взаимоперехода противоположностей (69е-72d), который исследователь Пол Шори иначе называет «софистическим аргументом». Читаем:

Представь себе, например, что существует только засыпание и что пробуждение от сна его не уравновешивает, — ты легко поймешь, что в конце концов сказание об Эндимионе оказалось бы вздором и потеряло всякий смысл, потому что и все остальное также погрузилось бы в сон. И если бы все только соединялось, прекратив разъединяться, очень быстро стало бы по слову Анаксагора: «Все вещи [были] вместе». И точно так же, друг Кебет, если бы все причастное к жизни умирало, а умерев, оставалось бы мертвым и вновь не оживало, — разве не совершенно ясно, что в конце концов все стало бы мертво и жизнь бы исчезла? И если бы даже живое возникало из чего-нибудь иного, а затем все-таки умирало, каким образом можно было бы избегнуть всеобщей смерти и уничтожения?

Отсюда следует, что противоположности возникают друг из друга, т.е. смерть возникает из жизни, а жизнь — из смерти. Если бы это было не так, то неоднородность была бы поглощена неопределенной бессвязной однородностью. Но здесь всё-таки нет ещё явного противопоставления. Окончательно оно формулируется во время изложение четвертого, самого сложного аргумента диалога, который называют аргументом от причастности к идеям (102a-107b). На это же указывают речи говорящих:

Тогда мы говорили, что из противоположной вещи рождается противоположная вещь, а теперь — что сама противоположность никогда не перерождается в собственную противоположность ни в нас, ни в природе. Тогда, друг, мы говорили о вещах, несущих в себе противоположное, называя их именами этих противоположностей, а теперь о самих противоположностях, присутствие которых дает имена вещам: это они, утверждаем мы теперь, никогда не соглашаются возникнуть одна из другой.

Христианство ломает стройную логику платонизма, поскольку утверждает, что душа может умереть (поскольку есть вторая смерть, окончательная и бесповоротная). Также для христианина, в отличие от персонажей платоновского диалога, существует духовный Рай — место истины. Если платоновский мир идей по большей степени гносеологичен, то Рай — этичен. Поэтому его достижение характеризует не полнота знания, а полнота поведения. Ему противопоставлены два ложных мира, мир живых и Ад.