— Жить она захотела! — прорычал он. — Если сейчас свалишь отсюда — можешь на наследство даже не рассчитывать!
1. Золотые сыновья и дочь для огорода
— Куда?! Ты нас на кого бросить надумала?!
Голос матери, Раисы Васильевны, завизжал так, что, кажется, старые чашки в серванте задрожали. И тут же, как по команде, рука к сердцу. Прям как в кино. Отец, Виктор Степанович, который до этого молча хлебал чай, аж красный стал.
— На кого, я спрашиваю?! — рявкнул он и так грохнул кулаком по столу, что ложки подпрыгнули.
Юле уже тридцатник стукнул. А для них она все та же «младшенькая», «наша помощница». Она глубоко вдохнула, пытаясь не сорваться.
— Мам, пап, да не на край света я еду. Город-то соседний. Я работу нашла, нормальную, по диплому...
— А огород?! — почти хором выпалили они.
И всё. Вот в эту секунду Юля поняла, что это конец. Все ее красивые речи про карьеру, про будущее, про то, что она хочет просто жить как человек... всё это разбилось о священные десять соток картошки.
В их глазах она была не дочерью. А так, бесплатным приложением к дому. Рабочей силой.
Ведь у них были «золотые мальчики». Два ее старших брата, Андрей и Сергей. Гордость семьи, ее надежда и опора.
Юля как сейчас помнила тот день, когда Андрей женился. Раиса Васильевна, шинкуя капусту для праздничного стола, вещала всем родственникам:
— Андрюшеньке гнездо свое вить надо. Он же мужик, глава семьи будущий. Не со свекровью же невестке жить, Светочка девочка городская, не поймет.
И родители, не моргнув глазом, достали все, что было отложено «на черный день», и купили ему двушку в областном центре.
Потом очередь дошла до Сергея.
— Серега у нас парень пробивной, — важно басил отец, перебирая в гараже свои железки. — Что ему в нашей дыре делать? В столице люди вон как поднимаются. Надо помочь на старте.
И вот уже Сереже покупают однушку в пригороде. И это, знаете, было в порядке вещей. Никто даже не пикнул. Мужикам же надо на ноги вставать.
А Юля? А что Юля? Юле — тяпка в руки и вперед, на грядки. Она смотрела на их перекошенные от злости лица и чувствовала, как внутри всё леденеет.
— Я не могу всю свою жизнь положить на вашу морковку, — еле слышно сказала она. — Я тоже пожить хочу.
Ох, зря она это сказала. Отец встал, нависнув над ней тенью.
— Жить она захотела! — прорычал он. — Если сейчас свалишь отсюда — можешь на наследство даже не рассчитывать! После нас тебе от этого дома достанется дырка от бублика! НИ-ЧЕ-ГО! Поняла?
И тут Юлю прорвало. Она рассмеялась. Громко, истерично, до слез. Им обоим чуть за шестдесят! Здоровые, полные сил люди всерьез думали, что она из-за призрачной доли в их старом доме просидит тут следующие тридцать-сорок лет?!
Что похоронит свою молодость, свою единственную жизнь в их огороде?
Это было уже даже не обидно. Ей-богу, это было просто до слез смешно.
2. Билет в один конец
И ведь не уехала она тогда. Струсила. Просто сломалась под этим напором. Убедила саму себя, что они, может, одумаются, что это всё временно…
Так пролетели еще пять лет. Пять лет, как один бесконечный, серый день.
Юля устроилась в какую-то контору в местной администрации, сидела там, перекладывала бумажки за три копейки. Это такая работа, где все тетеньки в одинаковых кофтах, а в воздухе вечный запах старых папок и дешевого кофе.
А все выходные, все отпуска — спина кверху на этих проклятых грядках.
Подружки фотки из Турции шлют, а Юля полола сорняки. Руки в мозолях, спина не разгибается, а в голове только одно: работа-дом-огород, работа-дом-огород. Бесконечный "день сурка" какой-то.
Последней каплей стала такая, казалось бы, ерунда.
Провожал ее с работы коллега, Дима. Парень хороший, новенький у них, как глоток свежего воздуха. Шли по их пыльной улице, болтали о какой-то ерунде, смеялись.
Он ее до калитки проводил и ушел. Всё! Ну, чисто по-человечески. А мать, оказывается, всё это время в окошко пасла.
Юля только порог переступила, а на нее ураган налетел.
— Кто это был?! Что за мужик?! — орала Раиса Васильевна, размахивая руками так, будто мух отгоняла. Лицо злое, аж перекошенное.
— Стыда у тебя ни капли нет! Я тут лежу пластом, давление под двести, таблетки горстями пью, а она мне под окнами амуры крутит!
— Мама, ты что?! Это просто коллега! — пыталась вставить слово Юля. — Мы просто поговорили!
Но ее разве кто-то слушал? Мать смотрела на нее с таким брезгливым отвращением, будто Юля не с коллегой шла, а принесла в дом какую-то заразу.
И потом, понизив голос до змеиного шипения, она выдала фразу, от которой у Юли просто всё внутри зазвенело.
— Вот помру, — прошипела она ей прямо в лицо, — тогда и таскайся по своим мужикам! А пока я жива — сиди дома и веди себя прилично!
И всё. Это был конец. Внутри Юли стало тихо-тихо. Как будто кто-то выключил звук.
Все ее надежды, все ее попытки быть хорошей, угодить, заслужить хоть каплю любви — всё это просто сгорело дотла. В один миг. Ее собственная мать только что поставила ей условием для личной жизни свою смерть.
На следующее утро Юля молча пришла на работу и положила заявление на стол. Начальница глаза выпучила, а Юля просто развернулась и ушла.
А через неделю, закинув в старый чемодан пару кофт и джинсы, она сидела в холодном, дребезжащем автобусе.
Она не прощалась. Не оставила ни строчки. Она просто смотрела в мутное окно, как ее родной городок, ее тюрьма, тонет в сером утреннем тумане. И впервые за долгие-долгие годы она почувствовала, что может дышать полной грудью.
3. Бессовестная сестра
Она честно думала, что всё, история закончена. Что они там, в своем мире с огородом, а она — здесь, в своем. Что они вычеркнули ее, а она — их.
Тишина, правда, продлилась недолго. Пока родители жаловались на «неблагодарную дочь», на сцену вышли ее «золотые» братья.
Первым нарисовался Андрей, старший. Звонит посреди недели, а у Юли самый разгар «новой жизни» — съемная комната на окраине и лапша быстрого приготовления на ужин. Она прижимает телефон плечом к уху и говорит:
— Да, Андрюш, привет.
А из трубки — такой праведный, такой возмущенный голос. Будто он не брат, а прокурор.
— Юля, я вообще не понял. Ты как так-то?
— Что случилось, Андрей? — спокойно спрашивает Юля.
— Как ты могла их бросить?! Они же одни остались! Мать вся на нервах, давление скачет каждый день! А тебя рядом нет!
Юля на секунду замерла. Андрей. Который живет в сорока минутах езды на своей машине. Сорок минут, Карл!
— Андрюш, — сказала она тихо, но очень четко. — А ты сам у них когда последний раз был? Не с коротким визитом на полчаса, а чтобы помочь?
В трубке повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене.
— Ну… — замялся он. — Я же работаю! У меня Света, дети, секции, ты же знаешь… Времени вообще нет. Но ты-то… ты же женщина, ты должна понимать, что за родителями уход нужен!
И вот эта фраза — «ты же женщина» — стала для Юли детонатором.
— Понимать? — переспросила она ледяным голосом. — А, то есть, я должна всё понимать? Давай-ка я уточню. Я, значит, должна бросить свою жизнь, свою работу, и рвануть за сто километров, чтобы ухаживать за родителями. А ты, здоровый мужик, живущий под боком, будешь продолжать «работать» и «не иметь времени»? Я правильно твою мысль поняла, братец?
— Ну ты утрируешь! — взвился он. И бросил трубку.
А через два дня объявился Сергей. Этот зашел с козырей, со столичным пафосом.
— Ты совсем совесть потеряла? — начал он без предисловий. — Бросила стариков на произвол судьбы! Мы-то далеко, у нас тут жизнь, проекты, а ты могла бы и позаботиться!
И тут Юлю прорвало. Но это был не крик. Это был холодный, звенящий, как сталь, голос женщины, у которой больше нет сил терпеть.
— Совесть? — переспросила она. — Ты решил со мной поговорить о совести? Серьезно? А где была твоя совесть, Сережа, когда мне, тридцатилетней бабе, запрещали жить, любить, потому что некому будет копать огород?
Он что-то промычал в ответ, но Юля его уже не слышала.
— Где была ваша совесть, когда вы оба сидели в своих тепленьких квартирках, которые вам купили на родительские сбережения? А мне в наследство оставили только тяпку и угрозы?! Вы хотите, чтобы я сейчас всё бросила и снова стала для вас удобной?! Чтобы я там горбатилась, а вы могли спокойно жить, не дергаться и чисто для галочки звонить раз в месяц: «Ну как там наши старики? Юлечка же смотрит, какая молодец!». Так вот, слушайте оба. Не будет этого!
Она сделала паузу, глубоко вздохнув.
— Хотите помочь родителям? Отлично! Вот вам номер телефона агентства, они присылают сиделок и помощниц по хозяйству. Скиньтесь вдвоем. С ваших-то зарплат — это копейки. А моя помощь и моя совесть остались там, на перроне вокзала. Всё. Разговор окончен.
Она повесила трубку. И, не раздумывая ни секунды, занесла оба номера — и Андрея, и Сергея — в черный список. Всё. Финальный разрыв. Теперь можно было начинать жить.
4. Новая жизнь и старые обиды
И она начала. С чистого листа, по-настоящему.
Счастье-то, оно не свалилось на нее с неба. Первые полгода были — туши свет. Съемная комнатушка, где пахло сыростью и чужой жизнью. Но даже тогда, засыпая, она думала: «Зато я свободна. Никто не орет. Никто не тыкает».
А через месяц приехал Дима. Тот самый. Просто взял и приехал. Нашел ее через общих знакомых.
Юля встречала его на вокзале, худющая, в старой куртке, не знала, куда себя деть от неловкости. А он вышел из вагона, протянул ей букет простеньких полевых ромашек и сказал:
— Я ж тогда у калитки все понял... Что ты на последнем издыхании. Думал, с ума сойду, если не узнаю, как ты. Не мог я тебя одну оставить.
Они поженились через год. Скромно, без лимузинов и ресторанов. Просто расписались, а потом сидели в маленьком кафе, ели пиццу и смеялись как сумасшедшие.
Родители на свадьбу, конечно, не приехали, хотя она их, для приличия, все же пригласила.
И вот представьте себе картину. Юля в свадебном салоне. Один-единственный раз в жизни она позволила себе эту роскошь.
Стоит перед зеркалом в простом, но очень красивом платье, кружится и впервые за много лет чувствует себя... красивой. Счастливой.
Продавщица ей улыбается, Дима ждет в коридоре. И тут в сумочке вибрирует телефон. Сообщение. От мамы.
Юля открывает, а там два ледяных слова: «Предательница. Дочери у нас больше нет».
В этот момент у нее земля ушла из-под ног. Весь этот свет, всё это счастье — всё померкло. Она стояла и смотрела на эти буквы, и ей казалось, что она снова там, на той кухне, маленькая и виноватая.
А потом она подняла глаза, посмотрела на свое отражение в зеркале — на красивую, сильную женщину в белом платье. И с какой-то холодной, злой решимостью нажала «удалить».
Удалить сообщение. Удалить номер. Удалить всю эту боль из своей жизни. Развернулась к продавщице и твердо сказала: «Я беру это платье».
И жизнь пошла дальше. У них родилась Машенька, маленькое чудо с папиными глазами. Юля нашла отличную работу, где ее уважали и ценили. Они влезли в ипотеку на двадцать лет и купили свою квартиру. Маленькую двушку в спальном районе, но свою!
Иногда по вечерам, когда все уже спали, Юля выходила на кухню, заваривала себе чай, садилась за стол и просто гладила рукой гладкую, прохладную столешницу.
И слезы текли по щекам, но это были слезы счастья. Она смотрела на свою дочку, которая тянула к ней свои маленькие ручки. И вот в этот самый момент Юля поняла.
Поняла, что родители все-таки оставили ей наследство. Самое ценное, какое только можно было придумать.
Они оставили ей железное, выстраданное, выжженное на сердце понимание того, какой матерью для своего ребенка она никогда, ни за что на свете не будет. И это наследство, ей-богу, было дороже всех квартир, всех огородов и всех денег на свете.
Спасибо за прочтение! Ваш лайк и комментарий — лучшая благодарность!