Подвиг минусинских шоферов
Ладога, 1942 год. Ледяная пустыня, пронизанная ветром и воем моторов. Грузовик, засыпанный снежной пылью, ползет в темноте — свет занавешенных фар еле-еле просачивается сквозь щели, чтобы не привлечь немецкие бомбардировщики.
В кабине шофер из Минусинска Иван Архипенко сжимает руль обмороженными пальцами. На груди у него под телогрейкой теплится хрупкое тельце — завернутая в тряпье малышка-грудничок.
Этот рейс отличался от сотен других. Нет, он, как обычно, привез в блокадный Ленинград продукты и снаряды. Хотя само существование дороги через Ладогу вряд ли можно назвать обычным, но за то ее и прозвали «Дорогой жизни», что благодаря ей такие, как Иван, спасли не одну жизнь.
Блокада Ленинграда 8 сентября 1941 года отрезала город от остальной части страны. Транспортное сообщение оборвалось, и сотни тысяч людей оказались на грани выживания. Ледовая переправа была единственным транспортным коридором, по которому в город поступали продовольствие, лекарства, обмундирование, боеприпасы.
На обратном пути в фургон снова загрузились ленинградцы – четко по списку, здесь за этим строго следили. А вот к самому Ивану подошли впервые – женщина со свертком в руках: «Возьмите. Иначе умрет». Он не смог отказать.
Солдатский ремень с выцарапанной фамилией «Архипенко» стянул тряпичный кокон, чтобы ребенок не выпал на ухабах. Впереди — тридцать километров тонкого льда, черные проруби от бомб, обстрелы. Сзади — город, где уже ели столярный клей. Иван знал: если его грузовик провалится, никто не станет вытаскивать «неучтенного» пассажира. Но он вез.
– Я с тобой, малышка! – кричал он в рев мотора, чувствуя, как крохотная ладошка цепляется за его гимнастерку.
Война держалась на колесах
– Отец не носил ордена, – вспоминает Валерий Иванович Архипенко. – Медали «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне» и орден Отечественной войны первой степени лежали в коробке. Надевал он их только по праздникам. Как и нагрудный знак «Отличный шофер», им он гордился больше всего: деревенский пацан стал асом, способным разобрать и собрать свою «полуторку» с закрытыми глазами.
Его война началась не в 41-м, а гораздо раньше, когда колчаковцы зарубили его отца, моего деда Павла. Советская власть не бросила сироту. После окончания семилетки он работал на строительстве дорог в Туве, выучился на шофера, отслужил в армии.
В 1941 году отец работал шофером в СовМонгТувТорге. С началом войны сюда собрали все машины с юга края, все шоферы стали мотористами – ремонтировали машины для фронта. Хотя сами рвались на фронт. Отцу дважды откладывали отправку, и только в ноябре 1941 года в составе 799-го спецавтобатальона он и его земляки-шоферы погрузили свои машины на платформу, а сами сели в вагон поезда на Ленинград. Я перечислю тех, кого знаю: А.С. Мельников, Т.Л. Шилов, А.Л. Корытин, Ф.В. Визов, Т.Г. Каширников, Н.К. Бузько, П.Я. Глазков, М.И. Соломатин, И.В. Складниченко, И.П. Кожевников, П.И. Масуренко, А.П. Яблочкин, Е.И, Головченко, Г.Е. Пастухов, Е.Ф. Васильев...
«На фронт!» — думали они. Но фронтом оказался лед. Ладога встретила их воем «юнкерсов». Отец рассказывал, как в первую же ночь грузовик перед ними ушел под воду — успели выхватить шофера, но мешки с мукой пошли ко дну, как камни.
Они не просто возили грузы. Чинили машины под обстрелами, спали в кабинах при минус сорока, ездили без дверок, чтобы успеть выскочить в случае попадания немцев по машине или провала своей «полуторки» в полынью. Возили, пока Ладога не вскрывалась ото льда, порою даже тогда, когда колеса уже полностью утопали в талой воде... А летом – помогали на прифронтовой полосе.
Не случайно поэт А. Бармашов писал в своем стихотворении «Война держалась на колесах»:
Звучали просьбой те слова приказа:
– Добраться бы до той вон высоты –
Там батарея без боеприпасов...
Не можешь ли, Иван, пробиться ты?!
А он лишь молча глянул на высотку,
Проверил тормоза, закрыл капот
И, лихо сдвинув набекрень пилотку,
Сам самому скомандовал: вперед!
Была дорога пострашнее ада,
Земля как конь вставала на дыбы,
А он же, беспокоясь о снарядах,
Казалось, о самом себе забыл.
Насквозь стекло пронзая лобовое,
Визжал металл: «Куда ты? Ну-ка, вспять!»
А он, в пылу на все махнув рукою,
В атаку лобовую вел ЗИС-5.
Когда же пуль змеиные укусы
Прошли от плеча и до плеча:
«Как хорошо-то, что еще не в кузов», –
Успел шофер подумать сгоряча.
Мутился взгляд. Свинцовая усталость
Давила и разламывала грудь.
А он твердил: «Во что бы то ни стало...
До батареи… надо... дотянуть».
И дотянул. И пошутил он даже:
– Раз кончил дело – смело и гуляй!
Не ждали, говорите? Знайте наших!
Эй, бог войны, снаряды принимай...
Сейчас бы тот поступок как геройский
Представлен был страницами газет,
Тогда ж – обычный случай из шоферской
Нелегкой жизни тех военных лет.
«Кто был важней в бою?» –
Таким вопросом
Я задаюсь. И вывод мой таков,
Что вся война держалась на колесах,
Без них она – как лошадь без подков.
«Царицею полей» пехоту звали,
Пилотов – «соколами», покоривших высь.
Но все они, что говорить, едва ли
Могли б без вас, шоферов, обойтись.
Не в высоте заоблачной, не в танке,
Не под защитой стали и брони –
В кабинах деревянных за баранкой
Вы ехали дорогами войны.
Переносила стойко всё на свете
Бедовая, лихая шоферня.
Да что мне вам рассказывать про это? –
Вы ж это лучше знаете, чем я.
Брезентовая грань
После снятия блокады Ивана Архипенко оставили восстанавливать Ленинград. Определили на кондитерскую фабрику — чинить грузовики, развозящие муку по едва оживающему городу. Спали в том же цеху, перегороженном выцветшим брезентом: с одной стороны — наши механики в промасленных спецовках, с другой — немецкие военнопленные в рваных мундирах. Их, вопреки ожиданиям, не охраняли с винтовками. Только дежурный у входа, да и тот чаще дремал.
— Почему их не конвоировали? — спрашивали у Архипенко.
— Да они ж не эсэсовцы, — отмахивался тот. — Инженеры. Те, кто оборудование настраивал. Без них фабрику не запустить.
Немцы молча собирали машины для глазирования конфет, советские шоферы ремонтировали «полуторки». Иногда за ширмой доносился хруст: пленные жевали бракованные пряники. Наши варили «пайку» — воду с горстью муки. Злобы не было. Только усталость.
Никаких столкновений с обеих сторон. Никаких попыток саботажа. Только тихий стук инструментов да скрип ширмы на сквозняке.
— Почему не мстили? — спрашивал позже ветерана сын.
— Мстить — себя убивать, — говорил Архипенко. — Мы ж не звери.
Усинская закалка
Никто не верил, что вернется. Все шофера-минусинцы – участники «Дороги жизни» 1941–1943 годов – вернулись живыми. Один скажет – чудо, другой решит, что это железная воля водителей – Федора Визова, Николая Бузько, Александра Мельникова и других – тех, кто провел грузовики по ладожскому льду, где каждый метр мог стать могилой.
Валерий, сын Ивана Архипенко, уверен: его отца и товарищей спас опыт Усинского тракта – дороги, которую минусинцы проложили до войны. Сотни километров через Саянские хребты, где крутые подъемы сменялись обрывами, а весенние паводки смывали мосты. Здесь, на тракте, соединявшем Минусинск с Тувой и Монголией, минусинские шоферы учились выжимать из машин невозможное: везти грузы по глинистым тропам, где колёса увязали по ступицы, объезжать оползни, ночевать в кабинах при минус сорока. Они так и говорили: тракт проверяет не технику, а характер.
Когда в 1941м их призвали на Ладогу, эти навыки стали оружием. Бездорожье было нормой для сибирских шоферов. Грузовики, подготовленные в Минусинске, были приспособлены к экстремальным нагрузкам – их собирали и ремонтировали в условиях, где не хватало запчастей. Ночные марш-броски по Усинскому тракту тоже пригодились на «Дороге жизни». Путь-то неближний, а фары были не у всех машин, ночевать же на дороге было опасно – медведи, мороз, да и стремились все как можно быстрее прибыть в точку назначения, – вот и ездили, невзирая на темень. На Усинском тракте нередко ломались оси, рвались тормоза – шоферы чинили машины сами, не дожидаясь помощи из города. На Ладоге это тоже спасало жизни: когда снаряд повреждал машину, шофер не терялся, а приступал к ремонту тут же, под бомбежкой, в надежде, что в одну воронку снаряд дважды не попадает.
После Победы они растворились в мирной жизни, будто и не было орденов на груди. Федор Визов до пенсии крутил баранку в мехколонне №12, его сын позже стал последним директором конторы – пока её не поглотила приватизация. Александр Мельников работал на мелькомбинате, был ответственен и за пожарную машину добровольной пожарной дружины на производстве. Николая Бузько после снятия блокады отправили дальше на фронт, но и там судьба уберегла его. После войны он работал в автоколонне 1262, сначала водителем, позже – бригадиром мотористов. Вырастил сына, для которого и сейчас нет праздника важнее, чем 9 Мая.
В 2021 году на «нулевом километре» Усинского тракта в Минусинске установили памятный знак. В нем сокрыты и имена шоферов, прошедших войну. Не героев с плакатов, а тех, кто вез хлеб сквозь ад, чтобы другие могли дожить до весны. Тех, кто чинил машины под обстрелами, потому что без грузовиков не было бы снарядов. Тех, кто молча делил цех с пленными, понимая, что война заканчивается, когда вчерашние враги собирают станки для карамели.
Ниточка жизни от Архипенко
Домой Иван Архипенко вернулся только в 1946м. После войны возил грузы по Усинскому тракту, где когда-то учился выживать, строил корпуса минусинского музея, сажал сосновые боры вокруг города. А однажды ему пришло письмо из Ленинграда. От Ольги Дмитриевны Ложкиной. Она благодарила его и других водителей за спасение ленинградцев. Иван Павлович отписался ей дежурными фразами, но деликатная Ольга Дмитриевна продолжила переписку. И вскоре они встретились, позже в гостях у Ложкиных побывали и дети, и внук шофера. Последний-то и узнал, как Ольга Дмитриевна нашла его отца.
В семидесятые в городе, пережившем осаду, образовалось общество «Блокадник», благодаря которому многие ленинградцы нашли водителей, которые их спасли. Ольга Дмитриевна, узнав о существовании организации, отправила запрос. В архивах нашлись документы: фамилия Архипенко, номер батальона.
– Мама до последнего дня хранила его, – протягивая внуку Ивана солдатский ремень деда, призналась ее дочь Кира. – Говорила: «Это наша ниточка жизни».
Оказывается, в то лихолетье выжила не только малышка Кира, вывезенная из блокадного Ленинграда за пазухой у шофера, но и ее мама – Ольга Дмитриевна, чьему отчаянию в глазах не смог отказать отважный сибиряк, рискнувший нарушить приказ и спасти малышку. Позже мать разыскала свою кровиночку, в детдоме ей вместе с другими вещами, в которые был закутан ребенок, передали и солдатский ремень, впопыхах забытый Иваном. На кожаном ремне были выцарапаны фамилия и номер автобатальона...
Сам Иван Павлович не дожил до этих откровений. Он умер в 1996-м, за три дня до Дня Победы.
– Врачи сказали: «Осколок добрался до сердца», – тихо говорит Валерий Иванович. – А я думаю: просто ЕГО дорога закончилась.
...Солнечный зайчик скользнул по крошечному носу внучки, замерзшему от питерского ветра. Кира поправила шапочку, укрывая рыжие кудри, и почувствовала, как пальчики девочки ухватились за ее шарф. И тотчас на безмятежном личике расцвела улыбка. «Я с тобой, малышка, я с тобой!» – улыбнулась в ответ и она.
Фото из архива Валерия Архипенко
Материал опубликован в выпуске «Власть Труда» №19 (18.726) от 07.05.2025