Я живу в доме, в котором никто не здоровается.
Ты идёшь по подъезду, видишь соседей — и каждый будто чуть отступает назад, как зверь, у которого отняли обоняние. Здесь не смотрят в глаза. Не разговаривают. Даже дети, те, что остались, бегают как-то бесшумно, будто боятся потревожить стены.
Дом старый. Пятиэтажка из семидесятых. На окраине. Облупленный фасад, запах краски, плесени и кошачьего корма. В подъезде давно не горит свет. На дверях — железные шторки, как на гробах. Почтовые ящики все заклеены скотчем. Некоторые — крест-накрест.
Мне двадцать два. После смерти бабушки я осталась в её квартире на третьем. Официально — живу, неофициально — прячусь. От людей, от шума, от обязанностей. Я работаю из дома, заказы беру по ночам. Ем через раз. Молчу почти всё время.
Когда в подъезде пропал первый человек, я даже не сразу заметила.
Виктор, с пятого. Говорят, жил один. Его вскрыли на третий день. Квартира пустая. Телевизор на синем экране, кресло продавлено, будто кто-то сидел долго. Ни вещей, ни следов, ни запаха. Только тишина. Слишком густая.
Потом исчезла женщина с первого. Потом девочка, Настя, с моего этажа. Жила с тётей. Была из тех, кто всегда здоровается. Последний раз я видела, как она рисовала мелом на асфальте. Через день — тишина. Тётя выла, кричала, что «никто не ищет», «всё без толку».
Всех их объединяло одно — один стояк. Первый, третий, пятый. Один и тот же воздух, одни и те же трубы. Я этого сразу не заметила. Зато заметила другое.
У своей двери, прямо под глазком, я увидела царапину. Тонкую, как от ногтя. Потом — ещё одну, ниже. А потом, на полу, когда снимала ботинки — отпечаток. Ладонь, но слишком длинная. И с шестью пальцами. Я сперва думала — ошибка, может, от подошвы. Стерла. Потом заперлась и села в прихожей. И долго смотрела на дверь. Просто... смотрела. Ни одной мысли.
На следующий день у меня начал мигать свет. Сначала в ванной. Потом в коридоре. Потом включился телевизор — сам по себе. Я даже не включала его. Он просто загорелся. Синий экран. Шум. Я выдернула из розетки — он продолжал работать. Тогда я выключила пробки. И только тогда он затих.
Но когда обернулась… в экране что-то мелькнуло. Тонкое. Высокое. Нечеловеческое. Как будто... я и не была одна.
Этой же ночью я проснулась от стука.
1.
2.
3.
Чётко, с паузами.
Но не в дверь. Не в окно. Стук был изнутри. Из стены. Прямо за моей кроватью. Я лежала и не двигалась. Даже не дышала. Только смотрела в потолок. Три удара — и тишина. Но это уже было началом.
Наутро я нашла на столе детскую фотографию. Мою. С бабушкой. Мы стоим на лавке, у дома. Только фотография была разорвана. По диагонали. Мои и бабушкины лица — разделены. Я знала, что эту фотографию убрала год назад, когда бабушка умерла. Её не должно быть. Но она лежала на столе. Как предупреждение. Или напоминание.
Я поднялась к Надежде Павловне, соседке с четвёртого.
Она была одной из тех, кто не боялся говорить.
— Он ходит, — сказала она, не глядя. — Я слышу. По ночам. По трубам. По стенам. Он шуршит. Иногда дышит. Иногда царапает.
— Кто?
— Ты думаешь, я сумасшедшая? — старуха нависла надо мной, глаза блестели. — Тогда не смотри в зеркало ночью. Не слушай вентиляцию. Не снимай шторы. И...
Она понизила голос:
— Не встречайся с ним взглядом. Ни за что.
Я ушла. Но перед тем, как она закрыла дверь, она прошептала:
— Он уже рядом. Я чувствую.
В ту же ночь я нашла записку. Лист бумаги, выдранный из школьной тетради. Почерк — мой. Но я его не писала. Не могла.
Сначала он оставляет царапину.
Потом ты его увидишь. Мельком.
Потом он постучит.
Потом начнётся Игра.
Если встретитесь глазами трижды — всё.
Свет — твоя защита.
Но он умеет проходить через отражения. И вентиляцию.
Он любит страх.
Он не убивает сразу.
Он играет.
Внизу — подпись. Моё имя. Моя рука. Я дрожала. Выбросила листок. Но на следующее утро он снова появился — под подушкой.
На пятую ночь я проснулась от холода. Комната была закрыта. Окна наглухо. Но воздух был морозный, как в холодильнике. Я сидела, завернувшись в плед, когда заметила: в углу, у шкафа — тень. Но не обычная. Она дышала.
Я слышала.
Хрипло, с щелчками. Как будто кто-то пытался имитировать дыхание, но не понимал, как оно работает.
Я потянулась к выключателю — не работает. Пробки выбиты. Фонарик был в ящике. Я взяла его и поползла в сторону кухни. Не знаю зачем — просто подальше.
На кухне всё казалось нормальным. Пока я не опустила фонарик и не увидела — под столом чьи-то пальцы.
Шесть. Длинные. Они сгибались медленно, неестественно. Суставы выгибались в другую сторону.
Я замерла.
Фонарик задрожал в руке.
В следующее мгновение я сорвалась с места, оттолкнулась, побежала в коридор, налетела на косяк, упала, встала. Позади что-то зашипело.
Я выскочила в подъезд. Тьма. Ни одного огонька. Только запах пыли и железа.
И тогда я увидела: наверху, под потолком, едва заметно — мигает лампочка на чердаке.
Я бежала вверх. Лестница скользкая, ступени мокрые. В голове — только один звук: 1-2-3. Стук. Как зацикленный.
Чердачная дверь открыта. Я вбежала. За мной — хлопок. Дверь захлопнулась сама.
Тишина.
Запах старого дерева и кошачьих экскрементов.
Пыль в горле.
И тогда — шаги.
Над головой.
Хоть я была на последнем этаже.
Шаги.
Прямо по потолку...
Сталкивались с подобным? Расскажите в комментариях.
Продолжение — во второй части: «Прятки»
#мистика #ужасы #хоррор #страх