Виктор Рубцов, специально для: Григорий И. Дзен
Светлой памяти поэта Владимира Гузия, отдавшего всю свою жизнь БАМу
Если не забыли ещё книгу-кино-сериал «Угрюм-река» и шаманку Синильгу, то найдите на севере Забайкальского края бамовскую станцию Новая Чара. От неё разбегаются по карте самые необычайные достопримечательности, каких больше нигде не встретишь. Представьте заснеженные пики гор, пронзающих небеса, а у подножия самая северная и самая настоящая пустыня с названием Чарские пески. На самом краю Чарских песков урочище Синильга-Синельга, где был административный центр, а в горах добывали уран подневольные труженики Борского исправительно-трудового лагеря. Наивные люди возразят, что там добывали не уран, а свинец. На высоту 3073 м взлетает пик БАМ. Приглаженная поляна у озера Леприндо служила аэродромом для здешних лагерей. К западу течёт Угрюм-река, что в государственном каталоге зовётся рекой Витим.
Чарские пески — массив в Каларском районе Забайкальского края в составе национального парка «Кодар»
В другую сторону, северную, по реке Чара добывают чароит, минерал удивительной красоты, другого такого месторождения нигде нет. А на юг от Новой Чары размещается Удоканское медное месторождение, крупнейшее в нашей стране и третье по запасам в мире. Наши отчаянные искатели приключений добирались туда от станции на вахтовках и выходили пешком к началу водного маршрута по рекам Чукчуду, Калар и Витим. Можно повторить уже не раз хоженый маршрут, только нужно быть готовым, что хорошенько потреплет ваше судно каменистая река Чукчуду, где камешки величиной с дом могут окружить и препятствовать проходу. Когда строился и осваивался БАМ, местные краеведы водили здесь в походы любимого бамовского поэта Володю Гузия.
Спуск с покорённой вершины пика БАМ. 20 июля 1993 г.
Чувствами откликались в наших душах пройденные дороги, увиденные места, где каждый поворот, каждое деревце или листок лепетало: «Живи вечно». У Володи всё увиденное откликалось стихами. Лагерный аэродром Леприндо? Так его давно уже нет. Но есть Володины стихи «У озера Большое Леприндо»:
Я знаю точно, что сегодня сделаю,
Что буду делать в мае, в сентябре.
Здесь в сентябре вершины будут белыми,
А на рассвете - даже в серебре.
Вот стихи про реку, которых здесь бесчисленное множество, но не всякая доросла до судоходства. Вы думаете, судоходство - это многотоннажное перемещение грузов? Здесь есть всё, и ручейки для бумажных корабликов, и струящиеся по перекатам речки для катамаранов любителей водных походов, и речные загогулины для рыбачьих лодок, и полноводные реки-трудяги с катерами и баржами.
Эта речка жила и без нас.
Нам хотелось нежданных открытий.
Нам хотелось непройденных трасс.
И река согласилась: «Плывите!»
Приняла, не стараясь блеснуть,
И открылась, прозрачно-сквозная.
Мы по карте ей выдали путь,
Но река усмехнулась: «Я знаю».
Река Чара? - ну, это совсем не маленькая река, с Угрюм-рекой, или Витимом, они разбежались в разных направлениях, но всё равно мчатся к одной матери, Лене-реке. А у Володи зазвучала Чара стихотворением с такими строками:
Мы прошли своенравную Чару.
Мы семьсот километров прошли.
Мы любуемся светлым причалом.
Нас немного штормит от земли.
Современный сплав туристов по реке Чара
Про Витим, про пристань Неляты тоже стихотворение. Видели наши глаза, как великая железнодорожная стройка споткнулось о горбачёвскую перестройку. Может, поэтому Володя написал стихи как прозу, не лесенкой, как у Маяковского, не строками и строфами, как у всех поэтов. Это не верлибр, не белые стихи. Может, кто из сведущих литераторов знает, как называется такой стиль? Я технарь, я не знаю. Представьте, какие грустные думы ворочались в голове, когда Володя писал «Витимские катера»:
Медленно отходит лодка от Нелят. Отмели здесь запросто могут срезать винт. Катера обсохшие грустно вслед глядят, и на каждой рубке - иней, словно бинт.
Вовсе не по графику выпал им простой, а могли таскать ещё баржи да плоты. Пустота на мостиках, и эфир пустой. У страны для раций их нет уж частоты.
Мы на эту базу с горечью глядим, будто перед ними каждый виноват. Кто бы мог подумать, что река Витим станет вдруг безлюдной, как сто лет назад?
Перестройка кончилась. По стране - разгром. И река рабочая вся теперь пуста. А ведь был кому-то катер, словно дом. И родными были чудные места.
Кто ушёл в охотники, кто-то - в Бодайбо, кто-то моет золото, чтоб жиреть Москве. Все к делам пристроились, но не дай нам Бог перестройку новую с дурнем во главе.
Неляты (широкое открытое место в переводе с эвенкийского) - крохотное село у реки Витим. Несколько десятилетий грузы из Читы доставлялись водным путём до Нелят, а дальше на оленях - до райцентра Чара. На берегу реки была база гидросамолётов, используемых для топографических аэросъёмок. Пацаны тогда в жизни ещё не видели паровоза, но самолёты рассматривали вблизи
«Одно у людей постоянно - дорога», - правильно произнёс однажды какой-то хороший поэт. И у Володи названия дорог в стихах как сама жизнь, день за днём, длинная дорога жизни. «Дорога на Кодар», «Встреча с Северобайкальском», «Дорога Чара - Чина», «Разъезд Балбухта», «Возле Беркакита», «Весна на Витиме», «На разъезде Якутском», «В низовьях Верхней Ангары», «Вечер в Икабье»:
А был же вечер в Икабье!.. И не осенний, и не зимний...
После стыковки, в октябре Зазвали нас к себе грузины.
Вино и тосты, и галдёж. Мы размахались, как в духане.
Кто описал бы наш кутёж, Так это только Пиросмани.
И вслед за славною Москвой, Конечно, спели «за Одессу»,
Про Учкудук - родник живой И про полесскую Олесю.
Тишь подмосковных вечеров, Ширь необъятную Байкала,
И Ленинград, и Кишинёв Нам память в песнях открывала.
И Волгу, что издалека Течёт, течёт в хлебах высоких,
И казаков. и Ермака, Что проложили путь к востоку.
Как много песен о стране, Такой свободной и просторной,
В делах победной и в войне, Речной, степной, таёжной, горной!
И это было всё о нас. И набирали люди силы,
Когда все пели хором, враз И «Крунк», и «Пущу», и «Нагилу».
Как будто пела вся страна Одним бурлящим, общим домом.
Теперь на БАМе тишина, Хоть много шумных, незнакомых.
Я проезжаю Икабью. Я на неё смотрю особо
И тихо, шёпотом пою И «Сулико», и «Тбилисоба».
Для старожилов он Володя. А прочие называли уже почтительно Владимиром Свиридовичем. В городской библиотеке Тынды торжественно отметили его 50-летие. Тындинская библиотека не просто хранилище книг. Для горожан, для бамовцев - что второй дом родной, а кому-то по достоинствам и первый. Доброта и радушие обитают здесь с давних пор. Приходили все, кто хотел, слушали в зале Володины стихи и концертную программу с украинскими писнямы - про родной дом, про маму-нэньку Любовь Михайловну Кохан. Сам Володя по-украински ни слова, но родители у него происхождением малороссы. Дарили гости Володе разные подарки, он принимал их смущённо.
И я для скромного подарка раскопал где-то набор всяких-разных травяных чаёв, чтобы было с чем посидеть у костра. Или, если не у костра, то у Володи на кухне, где доводилось гостить, и где хозяин, бывало, заваривал на двоих долгие чаи для долгих бесед. Страна у нас такая особенная, что самые интересные беседы проходили на кухнях. Я, например, узнавал, как Володя учился в литературном институте под началом Ларисы Николаевны Васильевой. А Володя выслушивал мои рассказы и перелистывал книги, которые я привозил из Москвы со старого ещё «Гнезда глухаря», - с вечера Александра Александровича Дольского (Володя взял книжки с большим интересом), со встречи с Вероникой Аркадьевной Долиной (Володя отложил в сторону как мало интересное).
Библиотека у Володи большая, полками от потолка до полу заставлена целиком вся большая стена с окном в сторону Красной Пресни. Но кухня седьмого этажа, где с Володей много чаёв выпито, смотрит в другую сторону, на сопку-холм через Московский бульвар. И теперь, памятуя названия улиц, попробуйте нам сказать, что обстановка наших тындинских разговоров могла чем-то отличаться от столичных кухонных на семи холмах. «Тында - крайняя точка Москвы» - пели тогда «Голубые гитары» и «Самоцветы».
У Володиного дома на Московском бульваре в Тынде мы с женой побывали летом 2012 года.
Окончание в следующей публикации.