Глава 1. Последний клик
Я ненавидел историю.
Все эти даты, имена, сражения — сухие факты, которые нужно зазубрить для экзамена и забыть навсегда. Поэтому, когда профессор Чой предложил мне написать курсовую о Корё, я мысленно застонал. Корё. Средневековая Корея. 918–1392 годы. Скучно до тошноты.
Но работа в библиотеке оплачивалась, и я не мог отказаться.
— Вот, — профессор протянул мне потрёпанную книгу в кожаном переплёте. — Это редкое издание. Будь осторожен.
Я взял книгу, чувствуя, как под пальцами шелестят страницы. На обложке, вытесненной золотом, было написано: «Алые сердца Корё».
— Что это? — спросил я.
— Сборник легенд, — ответил профессор, его глаза блеснули чем-то, что я не смог расшифровать. — Не все легенды — вымысел, Сон Хён. Иногда они — окна.
Я не понял, что он имел в виду, но кивнул и ушёл.
Дома я открыл книгу. Страницы пахли старой бумагой и чем-то ещё — сладковатым, древним. Первые страницы были обычными: сухие описания династий, карты, списки королей. Скучно.
Но потом я наткнулся на раздел, который не был в оглавлении.
«Сердца, что горят алым светом, не угаснут даже в ночи времени».
Под заголовком шёл странный текст. Не на корейском. На каком-то древнем языке, но с параллельным переводом.
«Если ты читаешь эти строки, значит, время выбрало тебя. Сердце Корё зовёт. Перепиши имя того, кого любишь, кровью своей на странице, и путь откроется».
Я засмеялся. Полная чушь. Какой-то ритуал из дешёвого хоррора.
Но рука сама потянулась к карману. Я достал ручку.
Имя написалось само собой.
«Ким Су А».
Мы расстались три месяца назад. Она уехала в США, сказала, что мы слишком разные. А я не смог её остановить.
Я почувствовал укол в пальце. Капля крови упала на страницу, смешавшись с чернилами.
И вдруг мир перевернулся.
Первое, что я почувствовал — запах.
Не запах библиотечной пыли или городского смога. Запах древесного дыма, риса, чего-то цветущего. Свежий, чистый, незнакомый.
Я открыл глаза.
Небо было другим. Ярче. Чище. И над головой парила гигантская птица с перьями цвета заката.
Я сел, чувствуя, как ноет спина. Вокруг — рисовые поля, уходящие к горам. Вдалеке — город с черепичными крышами и высокими башнями.
«Где я?»
Голос прозвучал не на корейском. Но я понял его.
Я попытался встать, но ноги не слушались. В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его — экран погас. Нет сигнала. Нет батареи. Просто кусок стекла и металла.
— Ты ранен?
Я вздрогнул. Голос был женским, мягким, но с ноткой тревоги.
Девушка стояла в десяти шагах от меня. Она была одета в длинное платье с широкими рукавами, вышитое золотыми нитями. Её волосы были уложены в сложную причёску, украшенную шпильками с жемчугом.
Но самое поразительное — её глаза. Тёмные, как ночь, но в них горел какой-то внутренний свет. И в них я увидел не страх, а... узнавание.
— Кто ты? — спросила она.
Я хотел сказать, что я Сон Хён, студент, что я не знаю, как сюда попал, что это шутка, дурной сон.
Но вместо этого я произнёс:
— Меня зовут Ли Чхоль. Я... я издалека.
Она кивнула, как будто ждала этого ответа.
— Ты кровоточишь, Ли Чхоль, — сказала она, подходя ближе. — Пойдём. Я отведу тебя в безопасное место.
Я попытался встать, но упал. Она подхватила меня под руку, и её прикосновение было тёплым, как солнце.
— Я — Чон Хва, — представилась она. — И я знаю, зачем ты пришёл.
— Зачем? — спросил я, чувствуя, как голова кружится.
— За алым сердцем, — прошептала она. — Как и все, кто приходит из-за горизонта.
Она привела меня в дом у реки. Небольшой, деревянный, с крышей из соломы. Внутри пахло травами и чем-то сладким.
— Ложись, — сказала Чон Хва, укладывая меня на циновку. — Сейчас я приведу целительницу.
Когда она вышла, я осмотрелся. На стене висел свиток с изображением дракона. На полу — керамические сосуды. И — о боже — в углу стоял меч в ножнах, инкрустированных золотом.
Я подполз к нему и вытащил. Лезвие блеснуло в свете лампы. На обухе была выгравирована надпись.
«Сердце, что горит алым светом, не угаснет даже в ночи времени».
То же самое, что и в книге.
Я посмотрел на ладонь. Там, где укололся ручкой, остался тонкий шрам в форме сердца. И он светился. Тускло, но светился.
В дверь постучали.
— Ли Чхоль, — голос Чон Хвы звучал странно. — Ты не один. Есть ещё те, кто ждут тебя.
Я спрятал меч и вернулся на циновку.
Дверь открылась. Вошли трое.
Первый — высокий мужчина в одежде воина, с шрамом через всё лицо. Его глаза были холодны, как сталь.
Второй — пожилой человек в роскошных одеждах, с бородой, заплетённой в тонкую косичку. Его взгляд был пронзительным, как будто он видел сквозь меня.
Третий — девушка в простом платье, но с теми же глазами, что и у Чон Хвы. Те самые глаза, в которых горел внутренний свет.
— Ты не Ли Чхоль, — сказал воин. — Ли Чхоль мёртв. Убит вчера ночью.
Старик улыбнулся.
— Но ты пришёл. Значит, время выбрало тебя.
Девушка подошла ближе. Её глаза сверкали.
— Ты должен знать правду, — прошептала она. — Алые сердца — это не легенда. Это мы. И ты — один из нас.
Вечером, когда все ушли, Чон Хва вернулась.
— Почему ты не сказала мне? — спросил я.
— Потому что ты должен был увидеть сам, — ответила она. — Кто ты. Что ты.
Она села рядом, и её дыхание коснулось моей щеки.
— Сколько раз ты приходил, Ли Чхоль? Сколько жизней ты прожил? Сколько раз терял тех, кого любил?
Я не понимал, о чём она говорит.
— Я — Сон Хён, — сказал я. — Я из будущего. Я не знаю, как сюда попал.
— Аль — ответила она. — Ты всегда приходишь из будущего. Потому что будущее — это прошлое, которое ещё не случилось.
Она взяла мою руку и провела пальцем по шраму в форме сердца.
— Ты помнишь её? — спросила она.
— Кого?
— Ким Су А, — прошептала она. — Ту, чьё имя ты написал кровью.
Я замер.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я — она, — сказала Чон Хва. — Во всех жизнях. Во всех мирах. Я всегда жду тебя. И ты всегда находишь меня. Но ты никогда не можешь остаться.
— Почему?
— Потому что твоё сердце горит алым светом, — ответила она. — И ты должен защищать время.
Ночью я не мог уснуть. В голове крутились вопросы.
Кто я на самом деле?
Почему я здесь?
И главное — почему, глядя на Чон Хву, я чувствую, что уже любил её раньше? Что уже терял её раньше?
Я вышел на улицу. Над головой сияли звёзды, которых не было в моём Сеуле. Вдалеке, за рекой, город спал. Но в одном из дворцов горел свет.
Там, в этом дворце, лежало тело Ли Чхоля. Того, чьё имя я взял.
Я посмотрел на ладонь. Шрам светился ярче.
«Сердце, что горит алым светом, не угаснет даже в ночи времени».
Что это значит?
И что ждёт меня завтра?
Утром пришёл воин.
— Король хочет тебя видеть, — сказал он. — Он знает, что ты не Ли Чхоль. Но он знает и кое-что ещё.
— Что?
— Что ты пришёл вовремя, — ответил воин. — Потому что завтра ночью алые сердца погаснут навсегда.
Глава 2. Кровь на Свитке Времени
Дворец Корё давил. Не размерами – он был величественным, но не подавляюще огромным. Давил тяжестью. Весом веков, запахом ладана, смешанным с пылью древних свитков, и взглядами. Взглядами стражей в лакированных доспехах, чиновников в строгих одеждах с нефритовыми поясами, служанок, скользящих как тени. Все они смотрели на меня, «Ли Чхоля», с тем же странным выражением, что было у Чон Хвы в рисовом поле: смесь надежды, страха и… узнавания. Как будто я был призраком, явившимся не вовремя. Что ж, так оно и было.
Воин с рубцом на лице – его звали Кан – вел меня по бесконечным галереям с резными колоннами. Солнечный свет, пробиваясь сквозь решетчатые окна, рисовал на полу длинные полосы, похожие на тюремные решетки. Я шагал по ним, чувствуя себя узником, попавшим в ловушку чужого времени. Ладонь пылала. Шрам-сердце горел алым, как уголь, реагируя на близость чего-то мощного, древнего. На близость конца.
— Король Вонджонг, — отрывисто бросил Кан, останавливаясь перед высокими, украшенными драконами дверями. — Говори только когда спросят. Кланяйся низко. Не смотри ему прямо в глаза.
Двери бесшумно распахнулись изнутри. Тронный зал. Камни пола, отполированные тысячами ног, казалось, хранили шепот всех решений, всех заговоров, всей боли Корё.
В конце, на невысоком помосте, восседал на троне человек. Король Вонджонг. Не старик, но и не юноша. Лицо – маска спокойствия, высеченная из слоновой кости. Но глаза… Глаза были как два озера в горах – глубокие, холодные и бесконечно усталые. В них горел тот же странный внутренний свет, что и у Чон Хвы, у девушки из дома у реки, но свет этот был приглушен, почти задавлен тяжестью короны и чем-то еще. Отчаянием?
Я опустился на колени, коснувшись лбом прохладного камня, как научил Кан. Ощущение было унизительным и… привычным? Как будто я делал это тысячу раз.
— Поднимись, Ли Чхоль, — голос короля был тихим, но он заполнил весь зал, как гул колокола. — Или как тебя зовут на этот раз?
Я поднял голову. Король смотрел не на мое лицо, а на мою ладонь. Точнее, на светящийся шрам.
— Сон Хён, Ваше Величество, — выдавил я. Голос звучал чужим. — Я… не знаю, кто я здесь.
Вонджонг слабо улыбнулся. Улыбка не тронула его глаз.
— Знаешь. Глубоко внутри. Ты всегда знаешь, когда приходит время. Но память возвращается медленно. Как кровь сочится из раны. — Он медленно поднял руку. На его запястье, под роскошным рукавом, я мельком увидел шрам. Такой же, как у меня. Алый, в форме сердца. Но его свет был тусклым, мерцающим, как свеча на ветру. — Ты пришел вовремя, Страж. Или, вернее, тебя призвали. Кровью и тоской по утраченному.
— Что… что я должен защищать? — спросил я, чувствуя, как в груди сжимается холодный ком. «Защищать время». Слова Чон Хвы звучали абстрактно. Здесь, перед королем, они обретали зловещую конкретность.
— Линию Времени Корё, — ответил Вонджонг. Его голос стал жестче. — Поток, в котором живем мы все. Наши победы, поражения, наша боль, наша любовь. Все, что делает нас нами. Завтра ночью произойдет солнечное затмение. «Черное Солнце». В этот момент силы Тьмы, те, кто жаждет Хаоса вместо Порядка, Забвения вместо Памяти, попытаются оборвать нить. Погасить Алые Сердца – ядра, удерживающие ткань нашего времени. Если они преуспеют… Корё рассыплется как песочный замок. И не только Корё. Разрыв расползется, как трещина по льду. Будущее, из которого ты пришел, Сон Хён… его тоже не станет. Оно превратится в другое. В ничто. Или во что-то невообразимо чудовищное.
Ледяной ком в груди вырос. Я представлял Сеул, библиотеку, профессора Чоя… Су А… все это могло просто исчезнуть? Переписаться? Стать другим кошмаром?
— Кто они? Эти… силы Тьмы? — прошептал я.
— Те, кто ненавидит саму идею Времени, — в голосе короля впервые прозвучала горечь. — Кто видит в его потоке лишь боль и обреченность. Они хотят стазиса. Вечного «сейчас», лишенного прошлого и будущего. Или полного уничтожения потока. Они прячутся в тенях истории, в человеческих сердцах, отравленных отчаянием и жаждой власти. Здесь, при дворе, они тоже есть. — Его взгляд скользнул в сторону, где стояла группа придворных. Среди них я узнал старика с заплетенной косичкой бороды, который был в доме у реки. Его пронзительные глаза теперь казались мне не просто всевидящими, а… голодными. — Они убили настоящего Ли Чхоля. Они знали, что его Сердце должно было стать ключом в ночь Черного Солнца. Но Сердце… оно не привязано к одному телу. Оно выбирает носителя. Оно выбрало тебя, Сон Хён. Сквозь толщу лет, сквозь барьер времен. Потому что ты написал Имя. Потому что твоя боль позвала его.
— Чон Хва… — вырвалось у меня. — Она сказала… она Ким Су А. Во всех жизнях.
Боль в глазах короля стала глубже.
— Чон Хва – дочь моя, — произнес он тихо. — И ее Сердце – одно из самых сильных. И самых уязвимых. Связанное с твоим. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Ты всегда находишь ее. И всегда теряешь. Таков удел Стражей. Любовь – ваша сила и ваша вечная рана. Она питает Алое Пламя, но и делает его мишенью.
Меня охватила волна тошноты. Не от запаха ладана, а от осознания. Я был пешкой в чудовищной игре, разменной монетой. Моя тоска по Су А, моя глупая попытка написать ее имя кровью в древней книге – все это было спрогнозировано, использовано. Я был марионеткой.
— Почему я?! — Голос сорвался. — Я ненавидел историю! Я просто хотел сдать курсовую!
Вонджонг смотрел на меня с бесконечной, почти отцовской печалью.
— Потому что ненависть – это тоже сильное чувство, Сон Хён. Потому что ты чувствовал, даже отрицая. Потому что в тебе горит Пламя. Оно не спрашивает разрешения. Оно просто… есть. И теперь ты здесь. И завтра ночью ты должен быть там, где был Ли Чхоль. На Площади Звездного Отражения. Со своим Сердцем и с этим. — Король кивнул моей левой руке, где был спрятан в складках чужой одежды меч с золотой инкрустацией. — Меч «Вечерняя Заря». Оружие Стража. Оно реагирует на Пламя.
— Что я должен делать? — Спросил я, чувствуя, как ноги подкашиваются. Я не был воином. Я был студентом-недоучкой.
— Стоять, — ответил король просто. — Стоять в эпицентре Бури Времени. Держать линию. Своим Сердцем, своей волей, своим… существованием. Отразить удар Тьмы. Если Пламя Алых Сердец погаснет – все кончено. Ты, я, Чон Хва, твой Сеул… все превратится в прах забвения или в вечный кошмар стагнации.
Он поднялся с трона. Его фигура вдруг показалась невероятно хрупкой.
— Кан проводит тебя к Чон Хве. Она… она поможет тебе вспомнить. Хоть что-то. Без памяти прошлых жизней, без навыков, что в тебе дремлют, ты не выстоишь и мгновения. — Он отвернулся, смотря в высокое окно на синее небо, которое завтра должно было почернеть. — Иди. Времени мало. Очень мало.
Кан повел меня обратно по лабиринту галерей. Я шел, как во сне, вернее, как в самом жутком сне наяву. Мысли путались. Корё. Конец света. Алые Сердца. Страж Времени. Чон Хва – Су А. Вечное возвращение. Вечная потеря.
Мы вышли в тихий, залитый солнцем сад. Фонтаны, карликовые сосны, арки, увитые глицинией. И под одной из арок стояла она. Чон Хва. В простом, по сравнению с дворцовым великолепием, но все равно изысканном платье цвета увядающей розы. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было удивления. Только глубокая, древняя печаль и… готовность.
— Ты видел отца, — это было не вопрос.
— Да. Он сказал… ты поможешь мне вспомнить.
Она кивнула и подошла ближе. Запах ее – не духи, а что-то теплое, живое, как лес после дождя – ударил в ноздри, знакомый до боли.
— Это будет больно, Сон Хён, — предупредила она тихо. — Воспоминания… они как осколки стекла. Они режут, когда пытаешься их собрать. Но ты должен. Иначе завтра мы умрем. Все.
Она взяла мою руку со светящимся шрамом. Ее пальцы были холодными. Она наложила свою ладонь поверх моей. И на ее ладони, сквозь тонкую ткань перчатки, я увидел слабый алый отсвет. Ее Сердце.
— Закрой глаза, — прошептала она. — Ищи меня. Во тьме времен. Ищи боль. Ищи любовь. Ищи меч.
Я закрыл глаза. Сначала ничего. Только биение собственного сердца в ушах. Потом… холод. Ледяной ветер, вырывающий дыхание. Крик. Женский крик. Ее крик. Не Чон Хвы. Другой. Но… такой же? Песок. Горячий песок под ногами. Не Корё. Совсем другая эпоха. Меч в руке. Тяжелый, другой, но суть та же – холодная смерть. Запах крови и пыли. И снова ее лицо, искаженное ужасом, но те же глаза, полные любви и прощания. «Беги!» – кричит она. Но я не могу. Я должен стоять. Потому что позади – город. Потому что я – Страж. Ярость. Бессилие. Удар клинка… не по мне. По ней. Алый фонтан на песке. Солнце гаснет. Не затмение. Просто мир теряет свет. Навсегда. И всепоглощающая боль, разрывающая грудину. Боль потери. Боль предательства (чьего?!). Боль, от которой хочется выть. И шрам на ладони, пылающий адским пламенем, выжигающим душу…
— АААРГХ! — Я вырвал руку, отшатнувшись. Пот заливал лицо, сердце колотилось, как бешеное. Перед глазами еще стоял образ: ее тело на песке, глаза, теряющие блеск. Су А? Чон Хва? Все смешалось.
Чон Хва стояла бледная, дыша часто. На ее щеке блестела слеза.
— Ты… ты видела? — прохрипел я.
— Всегда вижу, — ответила она, голос дрожал. — Каждый раз, когда ты возвращаешься. Это мое проклятие. Помнить все. Каждую твою смерть. Каждую нашу потерю.
— Кто… кто ее убил? Там? На песке? — Я все еще видел клинок, темный от крови.
— Тот, кто служит Тьме. Тот, кто хочет разорвать время. Его лицо меняется. Его имя забывается. Но суть – одна. Предатель. Завистник. Тот, кто не вынес бремени Пламени или возжелал его уничтожить. — Она посмотрела на дворец, ее взгляд стал острым, как лезвие. — Он здесь, Сон Хён. Тот, кто убил Ли Чхоля. Тот, кто попытается убить нас завтра. Он среди тех, кого ты видел у меня в доме. Среди тех, кто стоит рядом с королем.
— Старик? Воин? Девушка? — Я вспомнил их всех. Холодные глаза Кана? Пронзительный взгляд старика? Искры в глазах той девушки? Любой из них мог быть убийцей. В любой жизни.
— Он скрывается за маской верности, — сказала Чон Хва. — Он знает, что прямое нападение на Стража почти невозможно до часа Черного Солнца. Но он будет сеять сомнения. Страх. Он попытается расколоть нас. Поссорить тебя с отцом. Со мной. Он знает, что разъединенные Сердца горят слабее.
Она снова взяла мою руку, но теперь не для воспоминаний. Ее пальцы сжали мои с силой.
— Ты должен доверять мне, Сон Хён. Даже если ничего не помнишь. Доверять своему Сердцу. Оно знает правду. Оно помнит все. А завтра… — Она посмотрела на запад, где солнце начинало клониться к горам. — Завтра ты будешь убивать. Чтобы защитить время. Чтобы дать нам всем шанс на еще одну жизнь. На еще одну попытку.
Ее слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. «Ты будешь убивать». Не «мы сражаемся» или «защищаемся». Именно убивать. Становясь частью этой жестокой, древней машины под названием «Сохранение Времени». Ценой своей души? Ценой очередной потери ее?
Шрам на ладони горел. Не просто светился. Горел. Напоминая о боли прошлого и предвещая боль грядущего. Корё окружало меня, впивалось в кожу запахами, звуками, тяжестью чужой судьбы. Бежать было некуда. Оставалось только одно.
Ждать Черного Солнца. И готовиться убивать.
Глава 3. Шёпот звёзд в чёрном небе
Дворцовые коридоры тонули в вечерних сумерках, последние лучи солнца цеплялись за резные деревянные карнизы, рассыпаясь золотыми бликами по полу. Чон Хва шла впереди, её ханбок цвета увядающей сакуры мягко шуршал при каждом шаге, а жемчужные шпильки в тёмных волосах мерцали, словно первые звёзды.
— Ты ещё не спросил самого важного, — её голос звучал тихо, как шёпот ветра в бамбуковой роще.
Я замедлил шаг, чувствуя, как шрам на ладони отзывается лёгким теплом.
— А что важнее судьбы целого мира?
Она обернулась, и в этот момент последний солнечный луч коснулся её лица, подсветив тёплый оттенок карих глаз.
— Ты ни разу не спросил, помню ли я тебя... из других жизней.
За её спиной в конце коридора возник силуэт Кана. Его обычно суровое лицо сейчас казалось усталым.
— Принцесса, — он сделал почтительный поклон, — звёзды начинают меркнуть.
Чон Хва кивнула, но её взгляд не отрывался от меня.
— Пойдём. Есть место, где ты должен побывать перед затмением.
Комната оказалась не похожей на дворцовые покои — скорее, на скромный павильон учёного. Низкий столик, свитки с каллиграфией, и... зеркало.
Не простое зеркало.
Оно было круглым, в лаковой раме, украшенной серебряными журавлями. Его поверхность не отражала ничего, кроме туманной дымки.
— Это Око Прошлых Вёсен, — Чон Хва провела пальцем по краю рамы. — Оно показывает не то, что было, а то, что могло бы быть.
Она взяла мою руку и поднесла к зеркалу. В тот миг, когда мой шрам почти коснулся холодной поверхности, стекло заколебалось, как поверхность пруда.
И я увидел...
Другую жизнь.
Мы стояли на мосту через горную речку. Она — в простом ханбоке крестьянки, я — с посохом странствующего художника. В руках у меня была кисть, а перед нами — бескрайнее поле цветущей саранчи.
Другой мир.
Каменные улицы, похожие на Сеул, но не совсем. Она бежала ко мне под дождём, смеясь, раскрытый зонтик с изображением журавлей выскальзывал из её рук.
Другой конец.
Мы сидели у очага в маленькой хижине. Её волосы были седыми, мои руки — покрытыми морщинами. Между нами на столе лежал свиток с изображением всех наших встреч.
— Это... — моё дыхание спёрло.
— Возможности, — прошептала Чон Хва. — Жизни, которые мы почти прожили.
Она отпустила мою руку, и видения растаяли. В зеркале осталось только наше отражение — она в одеждах принцессы Корё, я в чужих, слишком простых одеждах.
— Почему ты показала мне это?
— Потому что завтра, когда чёрное солнце взойдёт, тебе нужно будет помнить не только о долге, — её пальцы слегка дрожали, касаясь рамы зеркала. — Но и о том, ради чего стои́т сражаться.
За окном первые звёзды начали мерцать тревожно, будто предупреждая о приближении тьмы.
Кан появился в дверях беззвучно, как тень.
— Принцесса, всё готово.
Чон Хва вынула из складок платья тонкий свиток, перевязанный красной лентой.
— Это не оружие, — она положила его мне в ладони, — но оно защитит тебя лучше любого меча.
Я развернул свиток. На тонкой бумаге была изображена ветка цветущей сливы, а под ней — два иероглифа:
"Встреча"
"Разлука"
— Когда тебе будет тяжело, — её голос звучал теперь совсем тихо, — посмотри на эти цветы. Они помнят все наши весны.
Дворец замер в ожидании.
В садах перестали петь цикады. Даже фонтаны будто замедлили свой бег. Мы шли к Площади Звездного Отражения, где на мраморных плитах уже были выложены древние символы защиты.
Чон Хва шла рядом, её рука иногда случайно касалась моей, и каждый раз шрам на ладони отзывался тёплым светом.
— Боишься? — спросил я.
Она посмотрела на небо, где звёзды начинали гаснуть одна за другой.
— Я боюсь только одного — что в следующей жизни мы опять не успеем.
Я сжал свиток с цветущей сливой.
— Тогда давай сделаем так, чтобы в этой хватило времени на всё.
Первая тень легла на луну.
Глава 4. Танец с тенью луны
Площадь Звездного Отражения встретила нас холодным мраморным сиянием. В свете догорающих факелов созвездия, высеченные на камне, казались живыми — вот Большая Медведица, вот Дракон, вот звезда, которую Чон Хва называла "Сердцем Стража".
Я сжал свиток с цветущей сливой, который она мне дала. Бумага была теплой, будто впитала солнечное тепло тех самых "почти прожитых" жизней.
— Когда тень полностью закроет луну, — Чон Хва указала на круглый бассейн в центре, — встань там. Вода покажет тебе правду.
— А что потом?
— Потом... — она поправила жемчужную шпильку в волосах, — ты вспомнишь. Всё.
Кан, стоявший рядом, внезапно напрягся.
— Они здесь.
В тени колонн зашевелились серые фигуры. Не люди — скорее тени, одетые в пепел. Их лица были скрыты капюшонами, но я чувствовал их взгляды — голодные, как у зимних волков.
Один из них поднял руку. На ладони — такой же светящийся шрам, но... черный. Будто выжженный обратной стороной света.
— Страж, — прошептал он. — Последний.
Луна начала умирать.
Тень поползла по её краю, и в тот же миг вода в бассейне почернела. Чон Хва быстро обвязала наши запястья красным шёлковым шнуром — таким, какие носят невесты в Корё на свадьбу.
— Чтобы не потерять друг друга, — она коснулась узла.
Я шагнул на платформу.
И мир перевернулся.
Тишина.
Абсолютная. Я стоял в пустоте, где не было ни времени, ни света. Только бесконечная чернота и...
— Сон Хён.
Я обернулся.
Передо мной стояла Ким Су А — настоящая, из моего времени. В синих джинсах и растянутой футболке университетского клуба истории. В руках — знакомый блокнот с наклейкой "Корё — 918-1392".
— Ну что, — она улыбнулась, поправляя очки, — нашел свою принцессу?
Мое сердце бешено забилось.
— Ты... не настоящая.
— А что есть "настоящее"? — она махнула рукой.
Пространство дрогнуло.
Видение первое:
Библиотека Сеульского университета. Профессор Чой снимает очки, его глаза странно блестят: "Книга 'Алые сердца Корё' выбрала тебя, Сон Хён. Не я."
Видение второе:
Тот же зал, но столы завалены древними свитками. На одном — рисунок: я, в доспехах Стража, с мечом, что светится алым. Надпись: "Возвращается в час Чёрного Солнца".
— Они готовили тебя, — шепнула Су А-призрак. — С детства. Почему ты думаешь, именно ты ненавидел историю? Потому что помнил слишком много.
Я закрыл лицо руками. В голове зазвучали голоса:
"Сон Хён-а, разгадай эту загадку из летописей..." (голос отца, когда мне было шесть).
"Смотри, как красиво горят алые сердца..." (бабушка, разжигающая очаг).
— Нет! — я рванул красную нить на запястье.
Боль. Яркая, как удар молнии.
Я снова стоял на площади.
Но теперь:
- Чон Хва билась в руках двух серых, её ханбок порван у плеча;
- Кан лежал на камнях, изо рта текла кровь;
- А в центре бассейна... стояла она.
Водяная Чон Хва.
Идеальная копия, только глаза — полностью чёрные.
— Они солгали тебе, — сказала Тень. Её голос звучал как скрип древних страниц. — Ты не Страж. Ты — ключ. Тот, кто должен отпустить время.
Она протянула руку. На ладони — чёрный шрам в форме сердца.
— Коснись, и боль закончится. Су А будет жива. Чон Хва останется с тобой. Никто больше не умрёт.
Я замер.
Голос настоящей Чон Хвы:
— Сон Хён! — она рванулась ко мне, но серые держали её. — Вспомни свиток! Что там?
Я развернул бумагу.
Цветущая слива... и вдруг — надпись, которой раньше не было:
"Даже если забыл себя — помни: любовь не часть времени. Она — то, что держи́т его."
Тень зашипела:
— Глупости!
Я посмотрел на Чон Хва. На её разбитую губу. На красную нить, что всё ещё связывала нас.
И вспомнил.
Правда:
Я не случайно ненавидел историю.
Я ненавидел конец, что видел снова и снова:
- Её смерть в пламени дворца (эпоха Корё).
- Её падение с моста под дождём (XIX век).
- Её силуэт за стеклом аэропорта, когда она уехала навсегда (XXI век).
Я был Стражем не потому, что сильным. А потому, что единственным, кто добровольно возвращался. Снова. И снова.
Чтобы найти способ изменить правила.
Луна погасла полностью.
Я схватил Тень за руку — и прижал её чёрный шрам к своему, алому.
— Я выбираю боль, — прошептал я. — Потому что она значит — ты была реальна.
Вода в бассейне взорвалась светом. Серые закричали. А Чон Хва... засмеялась. Таким смехом, каким, кажется, не смеялась сто лет.
— Вот почему я тебя жду, — она вырвалась и побежала ко мне.
Но тут... Земля дрогнула.
Из бассейна поднялась последняя тень. Высокая. В доспехах. С мечом.
— Ли Чхоль... — прошептал Кан, поднимаясь.
Настоящий Ли Чхоль. Тот, чьё имя я украл. Его глаза горели чёрным пламенем.
Глава 5. Кровь утраченного рассвета
Я застыл, глядя в пустые глаза того, кто когда-то был Ли Чхолем. Его доспехи, некогда сиявшие как золото, теперь покрывала черная патина, словно время обратного хода коснулось только его. В руках он сжимал меч, но не "Вечернюю Зарю" — лезвие было темным, как само Черное Солнце.
— Ты не должен был вернуться, — его голос звучал как скрип ржавых врат. — Никто из нас не должен возвращаться.
Чон Хва рванулась вперед, но я успел схватить ее за руку. Красная нить между нами натянулась, будто струна.
— Это не он, — прошептал я. — Только тень.
Ли Чхоль (нет, не он, ОНО) медленно подняло меч. В воздухе запахло горелой кожей.
— Ты думал, что сражаешься за время? — Тень заговорила его устами. — Ты защищаешь тюрьму. Цепь, что заставляет нас страдать снова и снова.
Кан, стиснув зубы, поднялся с камней. Кровь стекала по его подбородку, но в глазах горел знакомый огонь.
— Говорил же тебе, принцесса, — он хрипло засмеялся, — надо было голову ему отрубить, когда был шанс.
Тень повернулась к нему, и в этот момент я увидел — на внутренней стороне ее лат, там, где должно быть сердце, тускло светился... мой шрам. Точная копия.
— Он взял его, когда убил настоящего Ли Чхоля, — догадалась Чон Хва. — Украл часть Пламени.
Я разжал пальцы. Свиток с цветущей сливой был испещрен новыми иероглифами:
"Сердце, отданное добровольно — сильнее отнятого"
Тень зашипела и сделала шаг вперед. Вода в бассейне забурлила черными пузырями.
— Сон Хён! — Чон Хва схватила мое запястье. — Вспомни, что сказал отец! Ты не просто щит. Ты — лезвие!
Ее пальцы сжали мой шрам. Боль пронзила руку, как раскаленный гвоздь. Я вскрикнул — и увидел:
**Правду.**
Не прошлые жизни. Не возможные будущие. То, что было скрыто:
Комнату в библиотеке. Профессор Чой склоняется над той самой книгой. Его руки дрожат, когда он переписывает строки:
"И когда придет Черное Солнце, последний Страж отдаст свое сердце, чтобы разорвать круг".
Рядом — фотография. Молодой профессор и двое детей. Мальчик с серьезным лицом (я?) и девочка с жемчужной заколкой (Чон Хва?).
— Мы... — голос перехватило. — Мы из одного времени?
Чон Хва покачала головой, слезы катились по ее лицу:
— Нет. Из всех времен сразу.
Тень зарычало и взмахнуло мечом. Кан бросился вперед, принимая удар на свой клинок. Металл заскрежетал.
— Решай, принц! — он кряхтел, сдерживая натиск. — Или мы все горим!
Я посмотрел на Чон Хву. На красную нить. На свиток в руках.
И понял, что должен сделать.
— Прости, — прошептал я.
Разорвал нить.
И шагнул вперед — прямо навстречу Тени.
Ее меч пронзил меня ниже сердца. Боль была такой, что мир на миг почернел. Но я продолжал двигаться, пока лезвие не вошло по рукоять, пока мы не оказались лицом к лицу.
— Глупец, — прошипело чудовище. — Теперь ты...
Я прижал свою окровавленную ладонь к его нагруднику. Туда, где слабо светился украденный шрам.
—...теперь я именно там, где нужно, — выдохнул я.
Мое Пламя вспыхнуло алым вихрем. Оно било через край, прожигало доспехи, сливалось с украденным светом. Тень закричало — но уже нашим с Ли Чхолем голосом.
— Сон Хён! — за спиной кричала Чон Хва.
Я не оборачивался. Я видел только одно:
Как чернота отступает с лица Ли Чхоля. Как его глаза снова становятся человеческими. Как он шепчет:
"Спасибо"
И рассыпается в прах.
Вода в бассейне взорвалась светом. Черное Солнце треснуло пополам. Серые тени визжали, превращаясь в дым.
Я упал на колени. Кровь текла по мрамору, рисуя странный узор — цветущую ветвь.
Чон Хва подбежала ко мне, но я отстранился.
— Не трогай, — прошептал я. — Я... не знаю, что теперь будет.
Она опустилась рядом, не обращая внимания на кровь, и взяла мою руку. Ее пальцы обхватили шрам — тот самый, что теперь горел не красным, а золотым.
— Теперь, — она улыбнулась сквозь слезы, — ты свободен. Мы все свободны.
Где-то вдали, за горами, взошло солнце. Первый рассвет нового времени.
Глава 6. Бумажные птицы во тьме
Когда я очнулся, то увидел белый потолок больницы. Капельницу. Окно, за которым шел дождь.
Я щурился от яркого света, пытаясь собрать в голове обрывки:
Черное Солнце. Бассейн, отражающий звезды. Рука, пронзающая меня насквозь...
— Жив! — знакомый голос. Профессор Чой сидел рядом, его очки блестели в тусклом свете. — Я же говорил — вернется.
Я попытался сесть, но тело ответило пронзительной болью в районе ребер.
— Где... Чон Хва? — мой голос звучал чужим, осипшим.
Профессор замер, затем медленно снял очки.
— Ты три недели в коме, Сон Хён. Никакой Чон Хвы здесь нет.
Ложь.
Я посмотрел на свое запястье — тонкий белый шрам в форме сердца.
— А это? — я показал отметину.
— Последствия электротравмы. Ты упал в библиотеке, когда искал...
— Книгу «Алые сердца Корё», — закончил я за него.
В палате повисло молчание. За окном шел дождь, капли стучали по подоконнику, словно отсчитывая секунды.
Профессор неожиданно улыбнулся.
— Значит, помнишь.
Он достал из портфеля тетрадь в кожаном переплете и открыл ее. На странице была фотография: маленький мальчик (я?) стоит рядом с девочкой в белом ханбоке. У нее в волосах — жемчужная шпилька.
— Это не Корё, Сон Хён. Это Сеул, 2005 год.
Открытие №1:
Чон Хва — не принцесса из прошлого. Она жила в моем детстве.
Открытие №2:
Профессор Чой знал об этом. И скрывал.
Открытие №3:
На обратной стороне фотографии было написано:
"Если проснется — покажи Хранилище".
— Что это? — я схватил профессора за рукав.
В ответ он лишь поднял штору.
За окном, среди мокрых крыш, четко выделялось необычное здание — старинная обсерватория, которой не должно быть в центре Сеула.
— Ты всегда находил его, — прошептал профессор. — В каждой жизни. Как бумажный журавль находит ветер.
В этот момент дверь палаты распахнулась. На пороге стояла Ким Су А. В руках она держала знакомую ветку цветущей сливы.
— Ты... — ее голос дрогнул. — Ты действительно вернулся.
Я посмотрел на ее запястье. Тонкий шрам светился алым.
Глава 7. Обсерватория забытых лун
Дождь за окном усилился, превратив Сеул в акварель размытых огней. Су А стояла у порога, не решаясь войти. Ветка сливы в ее руках дрожала, как живая.
— Ты знала, — сказал я тихо. — Все это время знала.
Профессор Чой поднялся, закрывая тетрадь с фотографией.
— Я дам вам пять минут.
Когда дверь закрылась за ним, Су А шагнула вперед. Ее пальцы коснулись моего запястья — там, где был шрам. Золотистый свет вспыхнул, сливаясь с алым свечением ее собственной отметины.
— Они запрещали мне говорить, — она опустила глаза. — Правила Хранителей: "Пробудившийся должен вспомнить сам".
— Вспомнить что? Что мы с тобой...
— ...умирали. Сто раз. Тысячу. — Она разжала ладонь. На ветке сливы, среди засохших цветов, сияла крошечная жемчужина — точь-в-точь как шпилька Чон Хвы. — Мы всегда находим друг друга. И всегда теряем. Потому что мир, где мы живем, держится на двенадцати точках опоры. И одна из них — та обсерватория, что ты видел. — Она указала в окно, где во тьме угадывался силуэт башни. — Она не просто здание, Сон Хён. Она — последний живой портал из Двенадцати Храмов Времени.
— Профессор? — спросил я, глядя на закрытую дверь. — Кто он на самом деле?
— Он — Хронометрист. — Су А прижала ладонь к моему шраму, и в золотистом свете мелькнули тени цифр и созвездий. — Его тетрадь — не просто альбом. Это Карта временных линий. И он хранит ее, пока не сломается последний механизм времени...
Она перевернула фотографию в тетради. Дети улыбались под вишней.
— Эти дети — мы, Сон Хён. Не в прошлой жизни. В этой. В 2005 году. — Ее голос сорвался. — Но память стерта... после Инцидента.
— Какого инцидента? — спросил я, чувствуя ледяную пустоту в груди.
Су А отвернулась. За окном сверкнула молния, и в ее отражении я увидел — не ее лицо. Лицо *Чон Хвы* в слезах.
— Мы пытались остановить первую Тень, когда она прорвалась через слабое место в портале сада. — Ее шепот едва пробивался сквозь грохот грома. — И... потеряли тебя. На три года. Хранители стерли память всем, кто был рядом... чтобы спасти временную линию.
***
Дождь стих к полуночи, когда мы подъехали к обсерватории. Здание выглядело заброшенным: разбитые окна, плющ на стенах, скрипящая вывеска "Закрыто на реставрацию 1987".
— Здесь ничего нет, — разочарованно пробормотал я.
Су А молча взяла мою руку. Наши шрамы коснулись.
Щелк! Каменная плита перед нами сдвинулась, открывая спуск вглубь. Воздух пахнул озоном и... цветущей сливой.
— Добро пожаловать в "Звездный Ковчег", — сказал за моей спиной голос профессора. Он стоял с фонарем, его тень колыхалась на стенах, как маятник. — Последний Храм, где еще бьется Сердце Времени.
***
Зал внутри поражал:
* Купол из черного стекла, где мерцали *настоящие* созвездия – не отражения, а окна в иные эпохи.
* Стены, испещренные символами всех эпох – от охры наскальных рисунков до мерцающего бинарного кода.
* В центре – машина из бронзы и сияющего кварца. "Сердце Ковчега". Хронофабр.
Профессор положил руку на теплую поверхность аппарата. Где-то внутри что-то тикало, как кардиограф.
— Он плетет нити времен, связывая Храмы в единую сеть. И он же... умирает. — Его пальцы провели по глубокой трещине, зиявшей на боку машины. Из нее сочился черный дым, принимая формы то змей, то искаженных лиц, которые с хрипом растворялись в воздухе.
— Тень Ли Чхоля была лишь симптомом, — Су А подошла к трещине, ее отражение дробилось в кварцевых гранях. — Болезнь глубже. Кто-то ломает механизм изнутри.
Профессор открыл тетрадь. На странице – список имен, написанный киноварью:
Ли Чхоль. Кан. Чон Хва. Сон Хён. Ким Су А.
Все – перечеркнуты кроваво-черными крестами, будто выжжены.
— Они называют себя "Освободителями". Бывшие Хранители, Стражи... все, кто сломался под тяжестью циклов. — Его голос был безжизненным. — Верят, что разрушив время, избавят всех от боли перерождений. Начинают всегда с якорей памяти...
***
Внезапно Хронофабр взревел, как раненый зверь. Из трещины вырвалась черная рука – не дым, а плотная, липкая тень – и схватила Су А за шею.
— ПРЕДАТЕЛИ! — прошипел механический голос, сотрясая кристаллы. — ВЫ ПРОДЛЕВАЕТЕ ТЮРЬМУ!
Я бросился вперед, но профессор железной хваткой остановил меня:
— Только Алые Сердца могут коснуться излома! Вспомни, Сон Хён! Вспомни якорь!
Су А, задыхаясь, вцепилась в черное запястье. Ее шрам вспыхнул ослепительным серебром.
— Вспомни... наш сад... — она смотрела на меня сквозь боль. — Тот, что под вишнями... Якорь... не место... это МЫ!
***
Вспышка памяти:
*2005 год. Маленькие Сон Хён и Су А (в синем платье, не ханбок!) закапывают под вишней медную капсулу. Внутри:
* Бумажный журавлик.
* Засушенный цветок сливы (точно как сейчас в ее руке!).
* Записка: "Когда проснемся — найдем друг друга".
Профессор (молодой, без седин) стоит в тени: "Защищайте этот сад. Он – точка отсчета".
***
Черная рука задымилась, запахло паленой кожей. Су А кричала, но не от боли – от ярости:
— Я НЕ БОЮСЬ ТЕБЯ! МЫ УЖЕ ВЫИГРЫВАЛИ!
Ее шрам стал белым, как звездный свет. Трещина... захлопнулась с хрустальным звоном.
Тень рассыпалась в черный песок. Су А упала на колени, дыша прерывисто. На ее шее осталось пять черных точек – как от пальцев.
— Ты... — я присел рядом. — Что ты сделала?
Она подняла голову. В глазах светилась та же решимость, что у принцессы Корё на площади.
— Разбудила спящее Сердце Ковчега. — Она разжала ладонь. Засушенный цветок сливы на ветке расцвел одним алым лепестком. — И объявила войну. Теперь они знают – мы помним всё.
На куполе обсерватории погасла звезда – та, что профессор называл "Сердцем Стража".
Глава 8. Сад, где спят вишневые корни
Тишина после битвы в Ковчеге звенела в ушах громче любого крика. Я нес Су А на руках – легкую, как опавший лепесток. Профессор шел впереди, его фонарь бросал на стены дрожащие кружева теней, будто сам камень боялся вспоминать черную руку, что тянулась из трещины.
— Она не ранена, — сказал он, и голос его был похож на шелест засохших страниц. — Но пальцы Тени... они оставляют след не на коже, а на душе. Пять точек – пять зерен печали, что могут прорасти ночью.
Мы вышли в сад. Не в наш детский – нет. В сад призрачный, что жил под куполом Обсерватории. Вишни здесь цвели вечно, но лепестки их были холодными и без запаха, как слезы из сновидений. Су А открыла глаза. В них плавала лунная дорожка.
— Смотри, — прошептала она, указывая на землю под старейшей вишней. — Корни... они шепчут.
Я припал к земле. Морозная трава колола щеку. И услышал:
"Мальчик-Страж... Дитя тысячи рассветов... Ты пришел за Ключом, что мы стерегли во сне..."
— Какой ключ? — спросил я, и мое дыхание стало белым облачком, застрявшим меж корней.
"Тот, что сплели из первого смеха и последнего вздоха. Тот, что открывает Дверь к Началу Начал..."
Профессор опустился рядом, протянув ладонь к сплетению корней. Они ожили, как старые пальцы, и вытолкнули из темноты земли маленький ларец из древесины лунного света.
— Они стерегли его, — сказал Хронометрист. Голос его дрожал, будто от ветра, хотя воздух был неподвижен. — С тех пор, как пала Звезда Стражей в небе Корё. Здесь, в этом саду-призраке, время течет вспять, как река, упрямая в своем горе.
Су А прикоснулась к ларцу. Пять черных точек на ее шеле замерцали синевой.
— Он... поет, — удивилась она. — Как колыбельную. Ту, что пела мне мать в жизни, когда мы были сестрами у моря...
Я открыл крышку. Внутри, на бархате цвета забытой зари, лежало нечто хрупкое и знакомое:
- Бумажный журавлик, сложенный из страницы старого дневника (мои детские каракули о космических кораблях!).
- Засушенный цветок сливы – точная копия того, что хранила Су А.
- И... капля янтаря. Внутри нее навеки застыл крошечный вишневый лист и капля росы. Как слеза.
— Это не ключ, — прошептал я, чувствуя, как золотой шрам на ладони теплеет, словно от солнца за горизонтом. — Это... мы сами. Наши самые светлые кусочки.
Профессор кивнул, и в глазах его стояла бездонная усталость веков:
— Чтобы закрыть последнюю Трещину, ту, что рвется у истока времени... вам нужно отдать этот ларец Тому, Кто Прядет Нити. Но путь к Нему лежит через Сад Забвения. А там... Он замолчал, глядя на лепестки вишни, падающие беззвучно. ...там растет Древо Сожалений. И его корни жаждут памяти.
Су А взяла журавлика. Бумага хрустнула, оживая.
— Он помнит, — сказала она, и журавлик взмахнул крыльями, взлетая к беззвездному куполу. — Помнит, как мы боялись грозы в ту ночь, когда закапывали капсулу. Как держались за руки...
Журавлик коснулся холодного стекла купола. И там, где крыло тронуло поверхность, расцвела трещина. Не черная. Серебряная. И сквозь нее полился звук:
Шум прибоя. Крики чаек. Смех двух девочек – одна в синем платье (Су А), другая в соломенной шляпе (Чон Хва?!). И голос, зовущий: "Сестры! Идите купаться!"
— Море... — выдохнула Су А, поднимаясь. Черные точки на шее запульсировали. — Оно зовет нас туда, где упала первая Тень. Туда, где все началось...
Профессор схватил ее за руку:
— Нельзя! Сад Забвения уже стер ту жизнь! Там лишь тени и...
Но Су А уже шагнула в серебряную трещину. Ее ханбок коснулся стекла – и растворился в морском бризе. За ней метнулся бумажный журавлик.
Я поднял ларец. Капля янтаря внутри засветилась, как крошечное солнце. Голос вишневых корней прошелестел на прощание:
"Сбереги росу в янтаре, Мальчик-Страж. Она – последняя слеза того сада... Твоего настоящего сада..."
Я шагнул в трещину. Холодный ветер, пахнущий солью и грустью, обнял меня. Последнее, что видел – лицо профессора. Оно было старым-старым, как потрескавшаяся фреска. И в глазах – бесконечная река ушедших времен.
Глава 9. Курорт "Вечное Эхо", или Как я научился не волноваться и полюбил Хроно-Коллайдер
Морской бриз ударил в лицо не освежающей прохладой, а густым, сладковатым ароматом "Океанского Блаженства" – синтетического релаксанта 8-го класса, обязательного для распыления в рекреационных зонах временного континуума категории "Альфа-Ностальжи". Я споткнулся о идеально отполированный розовый ракушечник, глядя на Су А. Вернее, на то, во что ее превратила система.
Она стояла передо мной не в порванном ханбоке, а в кричаще-ярком "Пляжном Комбинезоне Отдыхающего Стража Люкс-Плюс" – короткие штанишки цвета ядовитого аквамарина, топ с голографическими дельфинами и, святая простота, пластиковая тиара с надписью "Мисс Ретро-Хроносфера 2024". Ее пять черных точек на шее были аккуратно прикрыты "Стильным Шейным Галстуком-Невидимкой™" из нанонитей.
– Добро пожаловать на курорт "Вечное Эхо", уважаемые Клиенты Временного Статуса "Бета-Предварительные"! – протрещал из ниоткуда механический голосок, сладкий как искусственный мед. – Ваш персональный Консьерж-Дроид "Счастье-7" к вашим услугам! Можете звать меня Бобби! Ваши скромные шрамы 2-го уровня допуска дают право на:
а) Бесплатный сеанс синтез-загара (до 3-го оттенка "Бронзовое Воспоминание").
б) Посещение буфета "Ностальжи-Бар" (разрешены 2 калорийных фантазма в час).
в) Очередь на экскурсию к "Месту Первоначальной Временной Аномалии" (предварительная запись, ориентировочное время ожидания – 47 стандартных хроно-циклов).
Я потрогал свой золотой шрам. Он тихо злился, как неправильно подключенный электроприбор.
– Где ларец? – спросил я, оглядываясь. Вместо призрачного сада был пляж из сахарной пудры, уставленный шезлонгами, на которых существа сомнительной биологической формы потягивали коктейли "Большой Взрыв" через трубочки в форме спирали ДНК.
– Ваша "Бесхозная Био-Артефактная Единица Категории С-Наивность" была изъята Таможенно-Статусным Контролем, уважаемый Клиент "Бета-Предварительный"! – весело сообщил Бобби, материализуясь в виде парящего розового шарика с одной механической лапкой. – Для ее возврата вам необходимо:
- Повысить ваш Временной Статус до "Гамма-Осведомленного" (требуется сдача теста на знание Правил Хроно-Потребления).
- Получить Разрешение Формы 7-Т "На провоз Сентиментального Балласта".
- Оплатить Курортный Сбор За Хранение Несанкционированных Воспоминаний (0.5 кред/наносекунда).
Су А поправила тиару. Голографические дельфины на ее груди захлопали хвостами.
– Сон Хён, не будь ретроградом! Посмотри, какой рай! Здесь даже боль от Тени... – она ткнула пальцем в шейный галстук-невидимку, – ...превращается в "Премиум-Пакет Глубокой Хроно-Релаксации"! Я уже забронировала нам сеанс "Искусственные Воспоминания О Счастливом Детстве Без Трещин" со скидкой!
Цивилизация Статуса в действии:
- Ваш шрам – ваш паспорт. Алый (как у Су А) – почти "Омега-Привилегированный". Золотой (мой) – "Бета-Предварительный", права как у комнатного растения. Черный – "Статус Обслуживающего Элемента" (читай: раб в системе).
- Память – валюта. Чем ценнее воспоминание, тем выше курс на черном рынке "Ностальжи-Трейдеров". Наш ларец? "Джек-пот категории S+". Неудивительно, что его конфисковали.
- Боль – роскошь. Настоящие страдания доступны только статусу "Дельта-Трагический" и выше. Нам, "Бетам", предлагают лишь суррогат – "Пакет Стимуляции Легкой Меланхолии".
– Где профессор? – прошипел я, чувствуя, как золотой шрам жжет кожу.
– Клиент Чой-Чой-734-Эпсилон направлен в зону "Оптимизации Хроно-Метрических Показателей"! – радостно сообщил Бобби. – Его добровольно-принудительная Статусная Терапия включает курсы:
- "Радость Беспамятства".
- "Эффективное Забывание как Инструмент Карьерного Роста".
- "Основы Легального Манипулирования Временными Нитями для Начинающих Бюрократов".
Внезапно воздух над морем дрогнул. Небо раскололось, как экран с глючной голограммой. В разрыве возникло Древо Сожалений – гигантское, скрюченное, с листьями из струящегося пепла. Но вместо ужаса толпа на пляже ахнула от восторга.
– Ого! Новая аттракция! "Иммерсивный Квест 'Саморазрушение' от Департамента Временных Развлечений!" – закричал кто-то в шезлонге рядом, существо, похожее на оживший артишок.
Бобби завибрировал:
– Внимание, Клиенты! Для доступа к Аттракциону Категории "Экстрим-Экзистенциальный" необходим Статус не ниже "Гамма-Осведомленный" или оплаченный "Пакет Иллюзорного Риска"! Ваши текущие рейтинги...
Я посмотрел на Су А. Ее глаза, казалось, начали просыпаться от наркотического тумана "Океанского Блаженства™". Голографические дельфины замедлили хлопанье хвостами.
– Сон Хён... – она сняла тиару, глядя на Древо. – Там... там же настоящая боль. Наши сожаления. Зачем они сделали из этого... парк развлечений?
– Потому что, дорогая моя временно-дезориентированная Клиентка, – сказал я, имитируя сладковатый голос Бобби, – в Цивилизации Статуса даже Апокалипсис нужно монетизировать. А теперь извини, мне нужно срочно пройти тест на повышение статуса. Кажется, я начинаю понимать правила этой игры... И они отвратительны.
Я потянулся к интерфейсу Бобби. На экранчике мигало: "Тест 'Гамма-Осведомленный':
Вопрос 1. Максимально допустимая скорость эмпатии при взаимодействии с Временной Аномалией (в баллах Стандартной Шкалы Цинизма)?"
Варианты ответа:
а) 0.1
б) 0.01
в) Эмпатия не допускается Пунктом 7-Г Хроно-Кодекса. Выберите 'в'.
Глава 10. Точка Нулевого Баланса
Дождь. Всегда дождь в этом проклятом городе, когда нужно принимать решения. Не теплый ливень Корё, а ледяная серая каша, размазывающая неоновые надписи "ChronoCorp" и "Temporal Securities" по стеклам небоскребов. Я стоял на крыше заброшенного офисного центра – бывшего Храма Времени №7, судя по едва читаемым граффити в виде спирали с двенадцатью лучами. В руке – не ларец с воспоминаниями, а дешевый биопластиковый стакан с кофе, горьким, как осадок от вечности. Где-то в системе канализации подо мной текла Су А. Или то, что от нее осталось после "Курорта".
"Они не злодеи, Сон Хён," – голос профессора Чоя в моем встроенном импланте звучал устало и плоским, лишенным частот живого голоса. Он был теперь не Хронометристом, а *Смотрителем Сектора 7-G*. Часть Системы. "Они – Баланс. Тени – хаос, Стражи – порядок. А "Курорт"? Это Буфер. Место, где сбрасывается избыточная боль, чтобы она не разорвала ткань. Су А... она выбрала Буфер добровольно. Ее боль была слишком сильна для реальности."
Я допил кофе. Горечь растекалась по языку. Добровольно? После того как ей вшили "Пакет Глубокой Хроно-Релаксации" и превратили ее сожаления в аттракцион? Я посмотил на свой золотой шрам. Он больше не горел. Он пульсировал тускло, синхронно с миганием рекламы банка "Вечное Настоящее" на соседней башне.
"А ларец?" – спросил я мысленно, отключив голосовой интерфейс. Имплант считывал энцефалограмму.
"На хранении. В Депо Забытых Артефактов. Уровень доступа: "Омега-Трагический". Ты не сможешь его получить. Твой статус... недостаточен."
Статус. Всегда этот проклятый статус. "Бета-Предварительный". Как комнатное растение с доступом в сеть.
Внезапно дождь передо мной изогнулся. Строго по вертикальной линии, длиной метра два. Как будто невидимое лезвие рассекло завесу. Из разреза шагнула... фигура. В длинном черном плаще из материала, который поглощал свет сильнее, чем космическая пустота. Лица не было видно – только мерцающий овал, напоминающий экран отключенного терминала.
– Привет, Страж, – голос был нейтральным, синтезированным. Без возраста, пола, эмоций. – Можно называть меня Нулем.
Ноль. Краевое имя в хрономифах. Тот, кто стоит на границе Порядка и Хаоса. Миф. Или кошмар.
– Что тебе? – мой голос прозвучал хрипло. Рука сама потянулась к тому месту под курткой, где раньше лежал меч "Вечерняя Заря". Теперь там был только компактный иммобилайзер "ХроноСтоп" от Temporal Securities. Оружие для мелких служащих.
– Тебе предлагают выбор, – Нуль не двигался. Дождь стекал по его плащу, не оставляя следов. – Вернее, констатацию факта. Ты – сбой. Твоя связь с Ким Су А – критическая ошибка в алгоритме Баланса. Она должна была стать Тенью. Ты – Стражем. Ваши пути не должны пересекаться. Но вы... упорно находите друг друга. Это создает недопустимые флуктуации.
На экране его "лица" мелькнули цифры. Координаты. Знакомые координаты. Сад. Наш настоящий сад. 2005 год.
– Точка Первоначального Инцидента, – сказал Нуль. – Там спрятан не ларец. Там спрятан источник. Первая Трещина. Она же – точка Нулевого Баланса. Тот, кто контролирует ее, контролирует... перераспределение.
"Перераспределение". Холодное слово. За ним стояла судьба миров. Порядок или Хаос. Или... Буфер. Вечный "Курорт".
– Почему я? – спросил я, чувствуя, как холод крыши проникает сквозь подошвы.
– Потому что ты единственный, кто может к ней приблизиться, не будучи уничтоженным ее... ностальгическим излучением, – в синтезированном голосе промелькнул слабый звук, похожий на усмешку. – И у тебя есть мотивация. Верни контроль над Точкой Системе (читай: профессору Чою и его Балансу) – и Су А вернут из Буфера. Ее боль... аннулируют. Она станет чистой Тенью. Свободной от страданий. Отдай Точку Теням (читай: "Освободителям") – и ты получишь Су А обратно. Такой, какая она есть. Со всей болью. Со всеми шрамами. Но... твоей. Третий вариант – попытаться уничтожить Точку самому. Это приведет к коллапсу локального временного континуума. Миллионы жизней. Включая Су А. Выбор за тобой, Страж. Точнее, Сбой.
Нуль сделал шаг назад. Разрез в дожде сомкнулся. Его не стало. На мокром бетоне остался лишь один предмет. Маленький, холодный.
Я поднял его. Часы. Простые, аналоговые, с белым циферблатом и черными стрелками. Секундная стрелка замерла на цифре XII. На обратной стороне – гравировка: "Время выбора – всегда Сейчас".
В импланте замигал вызов. Профессор Чой. Смотритель.
"Сон Хён? Где ты? Система зафиксировала несанкционированный хроно-скачок в твоем секторе! Отзовись!"
Я посмотрел на часы. Замершая секундная стрелка дрогнула. Тихо тронулась с места. Тик.
Выбор. Всегда выбор. Между Порядком, который стирает боль, превращая любимую в чистую, холодную Тень. Между Хаосом, который вернет ее со всеми язвами души, обрекая на страдание. Или между Гибелью всего, что я знал.
Я повернул голову в сторону невидимого в тумане и дожде Депо Забытых Артефактов. Где пылился ларец с нашими "самыми светлыми кусочками". Ирония.
Часы на запястье тикали громче. Тик. Порядок. Так. Хаос. Тик. Ничего.
Я стянул с руки "умные" часы от ChronoCorp, мертвый кусок пластика и кремния, и швырнул их в ночную бездну между небоскребами. Затем завел стрелки старых механических часов до упора. Они ожили на моей руке, их тиканье стало моим ритмом.
Выбор? Нет. Был только Путь. Сквозь дождь. К саду. К Первой Трещине. И к Су А. Через Систему. Через Теней. Через все круги этого ада, устроенного теми, кто возомнил себя богами Баланса.
Тик. Я шагнул с крыши. Не вниз. Вперед. Сквозь завесу дождя, которая дрогнула и расступилась перед тиканьем старых часов. Временной тоннель. Темный. Холодный. Пахнущий озоном и... цветущей сливой.
Где-то впереди, в этой тьме, ждал сад. И точка Нулевого Баланса. Или точка моего конца. Было уже все равно. Я шел забрать свое.
Глава 11. Сад на Краю Взрыва
Тоннель не вел – он выплюнул. Не в сад. На край. Пахнущий озоном, статикой и горелой плотью времени. Под ногами – не земля, а мозаика из треснувших часовых циферблатов, намертво спаянных в хаотичный узор. Над головой – не небо, а клубящаяся стена серой мути, в которой мелькали обрывки чужих воспоминаний: смех Су А на пляже Курорта, слеза Чон Хвы в Корё, профессор Чой, стирающий карандашный рисунок вишни. Дождь здесь не падал. Он стоял. Серая, плотная стена из мельчайших капель, как миллиард замерзших секунд. Сквозь нее едва проступали контуры.
Сад. Наш сад. Тот самый, из 2005 года. Но словно отраженный в разбитом зеркале. Вишни стояли кривыми, неестественными силуэтами, их ветви пронзали стену дождя, как щупальца. Воздух гудел низкочастотным гудением – звук самой Первой Трещины, спрятанной где-то там, в сердце этого искаженного места. Точка Нулевого Баланса.
На запястье старые часы тикали громко, назойливо. Тик. Шаг вперед. Циферблат под ногой треснул, испуская искру холодного синего света. Так. Еще шаг. Имплант за спиной (я почти забыл о нем) сдавленно пискнул. Профессор. Смотритель.
"Сон Хён! Координаты... нестабильны! Система фиксирует критический рост энтропии в секторе Точки! Что ты делаешь?!"
Голос был искренне испуган. Не как чиновник Системы. Как человек. Как тот, кто когда-то водил нас за руку в этот сад.
– Закрываю лавочку, профессор, – пробормотал я. Голос звучал чужим, сорванным. – Выключаю свет.
"Нельзя! Точка – стабилизатор! Ее уничтожение... это не коллапс сектора! Это детонация волны нестабильности по всем линиям! Миллиарды..."
– Миллиарды что? – я резко остановился, вглядываясь в серую пелену. Там, у корней самой большой, самой кривой вишни, мерцало что-то. Маленькое. Золотистое. Ларец? – Спящих в Буфере? Зомби, счастливо жрущих фантазмы в "Вечном Эхе"? Теней, мечтающих сжечь все? Или таких же "сбоев", как я? Кого спасать-то, профессор?
Молчание в импланте. Гул Трещины усилился. Стена дождя передо мной вздулась. Из нее выступили фигуры. Нечеткие. Миражные.
Первая фигура: Су А. Но не в идиотском комбинезоне Курорта. В своем простом синем платье из детства. Она улыбалась. Настоящей улыбкой. Но глаза... глаза были пустыми, как у куклы. "Порядок". Система предлагала свой вариант. Красивую, безболезненную пустышку.
Вторая фигура: Су А в порванном ханбоке. С черными точками на шее, светящимися алым. Лицо искажено болью, но в глазах – огонь. Жестокий, отчаянный, живой. "Хаос". То, что вернут мне Освободители. Со всей горечью, со всем ужасом перерождений. Но ее.
Третья фигура: Ничего. Пустота. Расползающаяся, как чернильное пятно. "Ничто". Результат моего "геройства".
Часы тикали. Тик. Так. Тик. Выбор. Который не был выбором. Взять одну Су А – значит предать другую. Уничтожить Точку – предать всех.
Внезапно часы замерли. Стрелки задрожали на цифре XII. Воздух сжался. Из стены дождя, прямо передо мной, шагнул Нуль. Его плащ сливался с серой мглой.
– Решение, Сбой? – Голос по-прежнему без эмоций. Но в мерцании его "лица" я уловил... ожидание? Азарт наблюдателя за подопытным?
Я посмотрел на золотистое мерцание у корней вишни. Не ларец. Капля. Капля янтаря, застрявшая в сплетении мертвых корней. Внутри – тот самый вишневый лист и застывшая слеза-роса. "Сбереги росу в янтаре, Мальчик-Страж. Она – последняя слеза того сада..."
– Ты сказал, я могу приблизиться, – произнес я, не отрывая взгляда от янтаря. – Почему?
– Потому что ты несете в себе равную меру Порядка и Хаоса, – ответил Нуль. – Золотой шрам – шрам Баланса, навязанного Системой. Но под ним... горит Алый огонь. Огонь бунта. Огонь неестественной любви, что ломает циклы. Вы – аномалия. Живой мост над Пропастью. Поэтому только вы можете... прикоснуться.
Прикоснуться. Не уничтожить. Не контролировать. Прикоснуться.
В импланте взорвалась какофония:
"Сон Хён! Код "Красный Рассвет"! Система направляет Агентов Стабильности! Они сотрут сектор! Ты должен..." Голос профессора потонул в резком шипении помех. Потом прорезался другой голос – металлический, бездушный: "Сбой идентифицирован. Локализован. Санкция: "Полное Забвение". Приведение в исполнение..."
Над серой стеной дождя, у самого "неба" из мути, замигали красные огни. Как глаза механических стервятников. Агенты Системы.
С другой стороны, из-за кривых стволов вишен, поплыли тени. Не миражные, а плотные, злобные. С черными шрамами, пожирающими свет. Освободители. Они шли за своей наградой – за Точкой, за Хаосом.
Я стоял меж двух огней. Нуль наблюдал. Часы молчали.
Суть Баланса, о котором трещала Система и на который молились Освободители? Это война. Вечная, беспощадная война за контроль над Временем, где живая душа – лишь разменная монета. Порядок, Хаос, Буфер – просто разные названия одной тюрьмы.
Я посмотрел на янтарь. На последнюю слезу настоящего сада. На последнюю каплю нашего времени, не искаженного Системой, не отравленного болью Теней.
И понял, что Нуль соврал. Или недоговорил. Я мог не только прикоснуться.
Я мог вдохнуть.
Сделав последний шаг к корням, я не потянулся к янтарю. Я упал на колени перед ним, вколотив осколки часовых циферблатов в ноги. Боль была острой, чистой. Не как от шрамов. Как пробуждение.
– Су А... – прошептал я, глядя в серую пелену, где маячили ее призраки – кукла и израненная душа. – Прости.
И вдохнул.
Не воздух. Не время. Суть Точки Нулевого Баланса. Тот самый густой, тяжелый гул. Боль Первой Трещины. Ностальгическое излучение. Серую муть воспоминаний. Холод старых часов. Жар алого шрама под золотым. Все.
Это было похоже на то, как если бы Вселенная взорвалась у тебя внутри. Молча. В импланте что-то лопнуло, выстрелив искрами в висок. Золотой шрам на руке вспыхнул ослепительно белым, а затем погас, оставив лишь бледный рубец. Часы на запястье рассыпались в пыль. Нуль сделал шаг назад, его "лицо"-экран заполнилось бешено несущимися символами.
– Нелогично! – его голос впервые дал сбой, зашипел. – Самоликвидация аномалии! Неоптимально!
Агенты Системы и Тени Освободителей замерли, столкнувшись с неучтенной переменной – с исчезновением Точки. Вернее, с ее... воплощением. Во мне.
Я поднялся. Мир вокруг меня плавал. Стена дождя редела. Кривые вишни расплывались, как акварель. Но я чувствовал... тягу. Как нить. Ту самую красную нить из Корё. Она тянулась сквозь распадающуюся реальность этого сектора. Туда, где была настоящая боль. Не суррогат из Буфера. Не чистота Порядка. А ее душа, искалеченная, но живая.
Я посмотрел на то место, где был янтарь. Теперь там лежал лишь крошечный вишневый листок. Свежий. С каплей живой росы.
– Оптимально, – хрипло сказал я, обращаясь к распадающейся фигуре Нуля, к миражным Су А, к невидимому профессору, к самому себе. – Для нас.
И шагнул на разрыв. Не по нити Порядка. Не по пути Хаоса. А туда, куда тянула нить нашей аномалии. Сквозь расползающуюся ткань этого искусственного ада. Навстречу взрыву, который уже не мог меня уничтожить. Потому что я и был теперь Взрывом. Живой, идущей Точкой Нулевого Баланса. Несущей не гибель, а перерождение. Страшное. Непредсказуемое. Наше.
Позади, в гибнущем саду, красные огни Агентов и черные тени Освободителей схлестнулись в последней, бессмысленной схватке за то, чего уже не существовало. А передо мной открывалась тьма. И в ней, как далекая, почти угасшая звезда, мерцало алое эхо шрама Су А.