Помнить себя я начала неестественно рано. Первое воспоминание о себе, где мать кормит меня грудью. Бабушка говорит матери, что отец от меня отказался и требует ДНК. Та резко отшвыривает меня на пеленальный столик. И я вижу эту картинку, как со стороны. Первое чувство страха, ненужности возникло, пожалуй, именно в тот момент. Как, спросите вы, грудничок мог знать слова и понимать суть происходящего? Не является ли это прямым доказательством наличия в нас бессмертной души?
Второе яркое пятно в моей памяти - мне семь лет. Мама, которая, естественно, развелась с отцом в первый же год моего рождения, на тот момент находилась в новых отношениях. Сразу скажу, что это были не длительные отношения, месяцев 7-8, наверное. Но для неё, изголодавшейся по мужчинам, это казалось самым важным событием жизни. Его звали дядя Саша, ужасный, мерзкий, обрюзгший пьяница, живший за счёт матери. Я смотрела на него своими детскими глазками и не могла понять, почему он так дорог маме, что та фактически бросила меня? Как-то мы сидели с бабушкой в соседней комнате нашей общей квартиры. И бабушка попыталась сказать матери, что ребенка -то совсем забросила. Но та кинулась на неё со словами: забирай девку и пошли вон из моей жизни. Страшный момент. Но в памяти застрял другой фрагмент. Мы в своём безинтернетном детстве, как всегда, бегали толпой во дворе. Мне кричат: "Смотри, твоя мама идёт!". Я оборачиваюсь - действительно, на встречу идёт мама с дядей Сашей. Моё детство прошло в 90-е, кто помнит, голодное было время. А они идут с рынка с полными сумками. Но я побежала со всех ног не к сумкам, а к маме. Моей единственной маме, которую я любила, в которой нуждалась. И вот застывшая в зеркалах моей памяти немая картина: толпа ребятишек смотрящая на меня сзади. Я подбегаю и обнимаю маму. Она отталкивает меня и говорит: "Что прибежала? В сумках пошариться? Здесь ничего для тебя нет". "Нет, мама, я не из-за сумок, я просто...". Застывшие в тот момент слёзы до сих пор живут в моей душе.
Разбираясь сейчас в ситуации, я понимаю, что тогда мне было прежде всего больно от ненужности, обидно от непонятности и очень стыдно от глаз смотревших на меня детей. Я поняла, что я совсем лишняя, совсем ненужная в этом мире. И эту программу пронесла сквозь жизнь.
Дядя Саша, конечно же, исчез из жизни моей матери. И после она периодами вспоминала о моем существовании. Но что сделано, то сделано.
Потом были школьные годы. Этот период жизни можно с уверенностью назвать самым страшным. Меня не принимали, сторонились. Окружающие бежали меня, как от огня. А в седьмом классе было особенно тяжело. Было тогда мне 14 лет. Жуткий год.
Началось всё со скорой, на которой меня увезли как раз 1 сентября, когда все остальные дети шли в школу нарядные, с цветами. А может, и ещё раньше, когда я впервые очень сильно влюбилась. Это была моя первая любовь, по определению, она должна была быть несчастной. Но моя любовь была особенно несчастной. Это был человек совершенно другого статуса, веры, возраста. Другого варианта моя душа, видимо, не могла себе придумать. Поле боя было в моей душе. Там она зародилась, там жила и там же погибла. Без шансов на воплощение в реальность. Скажете, детские фантазии. Нет, вполне осознанная, взрослая любовь. Никто не знал о ней, даже он. Знал только мой дневник.
Так вернёмся к скорой. Нет, я не пыталась покончить с собой, как это могло показаться из предыстории. Банальный прыщ, который я сковырнула накануне. А проснулась без половины лица. Оперировали меня под общим наркозом. А заснула я с открытыми глазами, потому, как первое, что пришло ко мне при пробуждении - это кусок неба. Синего, с белыми пушистыми облаками. Потом постепенно приходило сознание. И первое, что я подумала, это то, что я умерла. Абсолютно обездвиженное тело, отсутствие памяти и кусок неба натолкнули меня на эту мысль. Потом я вспомнила, что со мной случилось, почему я здесь и по цепочке всё остальное. Слезы потекли из моих глаз. В тот момент мне стало так жаль себя.
В больнице я отлежала три недели. За это время наш вновь сформированный по гуманитарному профилю класс успел сдружиться. Образовались свои компании и приоритеты, в которые я, естественно, не вписалась. Меня начали обижать в школе. Кто тоже через это прошёл, тот знает, о чем я говорю и как это страшно. Надо мной смеялись, меня били, морально уничтожали просто. Особенно жестокими были мальчики. Они, как звери, кидались на меня, унижая меня морально и физически. Их было трое или четверо. Остальные не трогали меня, но сторанились, как прокаженной. За что и чего они хотели? Да просто так, им было весело. Ни за что. Им казалось, что у меня странные глаза, толстая жопа. И я какая - то дикая, чужая. Да разве людской ненависти когда -либо нужны были причины? Конечно, нет. Мне дали кличку, как животному. А я... что я могла сделать - ничего. Только каждый день собирать свою волю в кулак и идти снова и снова в то место, где меня уничтожают. Пожаловаться или обратиться за помощью мне было просто не к кому. У меня не было друзей, старших братьев, отца - никого. А матери я сказать не могла. Ведь я не должна была доставлять ей лишних проблем в и без того испорченной мной же жизни. Ведь именно из-за меня она не смогла построить своё личное счастье, так я думала, так мне внушили. И хотелось всегда казаться чуть выше, чуть лучше, чем я есть, чтобы заслужить хоть чуточку уважения или любви. Поэтому, всё, что оставалось делать - это молчать и терпеть, на сколько хватит сил.
Следующим ударом был недуг, застигший меня где-то в ноябре. У меня начали гнить подмышки. В народе это называют сучьим выменем и лечат у бабушек. Но меня никто не лечил, даже у врачей. Почему? Почему, когда у тебя на глазах умирает ребенок, мать не обращается за помощью? Почему, мама? Сейчас это просто крик души, да и вопрос задать уже некому, моя мама давно умерла.
В одночасье у меня появляются огромные чирии сразу на двух подмышках. Пытаясь спасти себя, я ковыряла их иголками и выдавливала по стакану гноя (прошу прощения у тех, кому противно это читать). Но было именно так. Они проходили, но через пару дней вскакивали новые очаги. Так я мучилась, примерно, с месяц. Пока, проснувшись субботним утром, не обнаружила, что отёк и воспаление дошли уже до локтей. Опять скорая привезла меня в больницу. Дежурный хирург сказал матери, что сегодня выходной и анестезиолог отдыхает. До понедельника я не доживу, поэтому пусть пишет расписку, что согласна с рисками проведенной на живую операции. Она написала. Мне было очень больно....
Вылечившись от сучьего вымя, на что ушло около месяца, меня постигло новое несчастье. Ещё страшнее и больнее прежнего. Потому, как оно было не только физически страшным, но и смертельным для моей души. В феврале этого же года я почувствовала себя плохо. Началось всё с жуткой головной боли, потом температура 40. Так я пролежала неделю, наверное. Потом мать отвела меня к какому-то врачу, но не в поликлинику, а знакомому или частнику, я точно не помню. Помню, что тот прописал мне маленькие беленькие гомеопатические таблетки, сказал, что не сразу, но должны помочь. Да, они возможно, и помогли бы мне позже, но времени ждать у меня не оставалось. Видимо, той ночью я особенно испугала мать своим видом, и меня всё же отвезли на скорой в больницу. Сделав снимки, врач поставил диагноз: острый двусторонний гайморит с гнойным отделением, перешедшим в лобные доли. История мистическим (или закономерным) образом повторилась. Опять ночь, воскресенье. На смене только дежурный врач и медсестра, огромных размеров женщина, как сейчас помню. Она сказала мне: "Ну, держись, доченька, деваться некуда". И я держалась. Она навалилась на меня своим мощным телом и держала со всей дури, пока врач на живую прокалывал мне с двух сторон нос железным долотом, впуская туда большие шприцы промывающей жидкости. И я видела, как в железную чашку выливался гной, смешанный с кровью. В бессознательном состоянии меня унесли в палату, в которой я провела следующие четырнадцать дней. Эту процедуру мне делали ещё трижды, пока не поняли, что сломали мне перегородку. Потом вставили катетер.
Измученная болью, я мало чего понимала уже. Но я не знала главного: впереди самая страшная боль.
Это было морозное зимнее утро. Я до сих пор помню, как пах воздух, как деревья стояли в ледяных шубах, как серая дымка укутала город. Мама приехала забирать меня с больницы. Её лицо было особенно злым и надменным. Она будто и презирала и ненавидела меня одновременно, ничего не говоря при этом. Я сразу поняла, что что-то случилось. Мы шли молча до остановки, потом молча ехали в автобусе. Дома она швырнула мне мои больничные вещи, которые я разбирала в гробовой тишине. Потом я долго лежала одна в комнате с выключенным светом. Лежала и понимала, что произошло нечто страшное, непоправимое и виновата в этом я. Но что? Если бы на тот момент мне предложили выбор: продолжать лежать в этом состоянии или умереть, честно, я предпочла бы второе.
Не выдержав пытки, я спросила мать: "Что случилось?". Она сказала очень знаковую фразу: "Ты меня не простишь никогда". Да, действительно, это так. Потом она пояснила мне, что не может даже смотреть на меня, настолько ей стало противно, когда она прочитала мой дневник...
Товарищи судьи, это было тем единственным на тот момент в моей жизни, что было моё, единственным "другом", который мог выслушать и не осудить, единственной отдушиной, той тонкой нитью, что ещё связывала меня с этим жестоким миром. У меня вообще ничего не было. Была безответная любовь, были издевательства и зверства сверстников, было одиночество и слёзы. Всем этим я делилась со своим бумажным другом, даже не пытаясь обременить кого-то из людей своими проблемами или фактом своего существования. И это было настолько сокровенным, настолько интимным и дорогим мне, это нельзя было трогать. Это нельзя было читать. Это не подлежало оценки. Но моя мама посчитала иначе.
Сейчас, когда я сама мать двоих детей, я даже вообразить себе не могу, чтобы я отыскала хорошо спрятанный дневник ребенка и прочитала его. А если бы он и попался мне на глаза и мой дьявол заставил бы меня это сделать, разве я сказала бы об этом, разве стала бы презирать своё дитё за его чувства, его слабость, его боль? Нет.
Я застыла в этом мгновении. Я умерла в этом мгновении. Это было последним, что я могла бы вынести. Мать ещё долго высмеивала мои чувства, что-то презрительно говорила, я ничего не помню. Помню только мысль о том, что ничего не осталось теперь. Да, это была маленькая смерть.
Что было потом? На следующий день, когда мать ушла на работу, я первый и последний раз в своей жизни помыслила о самоубийстве. И даже попыталась осуществить свой план в действии, но у жизни на меня, видимо, были другие планы. Это не было публичным действием на показ, это было действительно искреннем желанием уйти из этого чужого и холодного мира. И никто никогда не узнал об этом. А на следующий день я снова пошла в школу, и снова жила эту жизнь, стиснув зубы, как есть. Просто потому, что у меня не было больше выбора. Жила изо дня в день, одна. Я начала писать стихи, я открыла в себе самой целый мир. И однажды я набралась сил и кулаком ударила в лицо одному из тех мальчишек, что измывались надо мной. Причем, это видели все. И знаете, что самое интересное - он ничего не сделал мне в ответ. Он потерял дар речи. И его дружки больше не цеплялись ко мне. Постепенно все забыли про меня, найдя новую жертву. Вопрос: что мне стоило сделать это на год раньше и не терпеть унижения? Видимо, до этого тоже надо было дорасти. Мать постепенно начала со мной общаться, как прежде. Моя любовь постепенно прошла, как у всех, наверное. А в 16 лет после школы я уехала в другой город учиться. Уехала с мыслью о том, что, наконец-то, вырвалась из ада. Но знаете, что самое страшное, свой ад мы носим в себе. И куда бы мы не пошли, он везде будет с нами, внутри нас. Очень много лет после призрак моей матери преследовал меня в моих комплексах, разочарованиях, неудачах и страхах. Даже когда я стала взрослой, даже когда сама уже стала матерью. И только в 37 лет моя жизнь кардинально изменилась. Изменилась настолько, что в свои почти сорок я чувствую, что живу вторую жизнь, свободную от тени, на другой стороне Луны. Но та, темная сторона Луны, навсегда останется со мной, как память. И то, что я могу об этом говорить, значит, что я вижу, я принимаю и больше не боюсь этой темноты, которая по многом сделала меня такой, какой я есть сегодня.
Пожалуйста, не сдавайтесь. Никогда не сдавайтесь, чтобы не случилось в жизни. Пусть жизнь сломает об вас зубы, пытаясь сломать вас. И помните: жизнь - великий дар. Всех вам благ!