Он видел, как она считает дни на календаре, прикреплённом к больничной тумбочке. Красным маркером — «химия», синим — «КТ», чёрным — «анализы».
— Когда закончатся цифры — закончусь я, — говорила Лика, глядя в окно.
За стеклом — уродливый внутрибольничный двор, бетонный забор и одинокая берёза, на которой вопреки ноябрьскому ветру держался последний сухой лист.
— Глупости. У тебя III стадия, а не приговор, — бросал Андрей, её лечащий врач.
Но цифры в карте были беспощадны: мультирезистентная форма. Те самые 5% случаев, когда стандартные схемы не работали.
Той ночью, пока Лика спала под капельницей, он взломал медицинскую базу.
— В Швейцарии испытывают бедаквилин… В Корее — деламанид… — шёпотом диктовал он в телефон, а за окном метель срывала последние листья.
Утром Лика проснулась от странной тишины.
Капельница была пуста.
Она рванула к окну — лист на берёзе всё ещё держался, припорошенный снегом.
— Мы меняем схему, — сказал Андрей, входя с папкой. — Это экспериментально. Риск огромный.
— А если не поможет?
— Тогда… — он взглянул в окно. — …тогда этот чёртов лист наконец упадёт.
Он не упал.
Через месяц КТ показало уменьшение очагов. Через полгода Лику выписали.
Андрей провожал её до такси. Во дворе берёза стояла голая.
— Где тот лист? — спросила Лика.
— Какой лист? — он искренне удивился.
Только медсестра из пятого корпуса потом рассказывала, как видела ассистента, приклеивающего к дереву искусственный лист каждую ночь. Даже в метель.