Пыльная дорога уперлась в нее – каменную "старуху" с проваленной крышей.
Церквушка. Вернее, то, что от нее осталось: кирпичи, облупленные
временем, как старая краска, да крест, упрямо торчащий в небо, хоть и
покосившийся.
Тишина стояла густая, тягучая, лишь ветер шелестел
крапивой у подножия. Внутри – пустота, пахнущая сыростью и забытьем. И
вдруг – скрип. Резкий, неожиданный. Из полутьмы выплыла фигурка,
маленькая, сгорбленная, с веником наперевес.
"Куды ломишься?" – рявкнул хриплый голос. Бабка Агафья,
смотрительница сих руин, глядела на меня исподлобья, будто я покусился
на ее царство. – "Не видишь – место святое, а ты сапожищами топчешь!"
"Простите, бабушка", – смущенно пробормотал я, отступая. – "Просто... мимо шел. Заглянул. Красиво тут, хоть и..."
"Красиво?" – она фыркнула, ткнув веником в груду битого кирпича. – "Развалины, вот что! Как и все ноне. Люди – вон из деревень, вера – вон из сердец.
Остались старые дуры вроде меня да эти стены, помнящие, как молились-то!
Искренне!" Глаза ее, мутные, вдруг сверкнули обидой. "А нынче? Суета да
злоба. В семьях – ссоры, на помойку друг другу глядят. Доверие? Ха!
Слово-то какое красивое, а на деле – пустота. Как в этой церквушке".
Разговор, который начался с веника.
Я присел на уцелевшие ступени. Бабка Агафья, отложив веник, устроилась
рядом, доставая кисет. Разговор потек неспешно, как речка за околицей.
Говорила о деревне, о людях, уехавших и оставшихся.
О том, как тяжело держать в одиночку и дом, и эту "божью обитель", да еще и сердце, которое ноет. "Муж-то мой, Мирон, давно уж... ушел", – сказала она
вдруг, резко смахнув невидимую соринку с коленки.
Голос дрогнул. – "Двадцать лет прошло, а все будто вчера. И вот сидишь тут, одна, и думаешь: а где он теперь? И зачем все это? Трудишься, веришь,
надеешься... а в итоге – стены да тишина".
Вопросы, что клубятся, как дым .
"А вы, бабушка, верите? После... всего?" – вырвалось у меня. Сам не
ожидал такой прямоты. В голове мелькнули свои тени – недавняя пустота в
доме, ощущение, что земля ушла из-под ног, крики и молчание, что больнее
крика. Как после той бури, что поломала полдеревни.
Агафья пристально посмотрела на меня, будто читая мысли. "Верю ли?" – она
медленно выдохнула дым. – "Верю, сынок, не в золотые купола и не в то,
что поп тебе все разжует. Верю в... стержень. Внутри. В то, что даже
тут, в развалинах", – она ткнула пальцем в грудь, – "должно что-то
стоять нерушимо.
Чтобы не сломало. Когда близкий уходит... или когда в
своем же доме чувствуешь себя чужаком. Когда кажется, все рухнуло, и
доверять некому, даже себе. Вот в это верю. Что надо найти ту опору в
себе, что крепче камня".
Она встала, отряхивая подол. "А ты не ищи Бога только тут, в камнях. Ищи его в совести. Чтобы не стыдно было людям в глаза глядеть. Чтобы, даже когда пусто кругом, внутри – не ветер гулял, а покой стоял. Иди уже. И смотри под ноги – не наступи на святое".
Опора, найденная среди руин.
Я вышел на свет, и солнце ударило в глаза. Слова бабки Агафьи, грубые,
как неотесанное полено, застряли в голове. "Стержень внутри". "Опора".
Как найти ее, когда мир рушится? Когда привычные связи рвутся, и
кажется, что почва – зыбучий песок?
Эта старуха, охраняющая руины чужой веры, нашла в себе что-то нерушимое. Не в ритуалах, не в стенах церкви, а в тихом, упрямом достоинстве. В умении видеть святое не в позолоте, а в чистоте совести.
Может, истинная вера после утраты – не в поиске ответа "почему?", а в мужестве строить жизнь заново, кирпичик за кирпичиком, опираясь на этот невидимый, но крепкий стержень внутри? Когда рушатся внешние стены, только он и остается.