Приветливо встретила и даже чай предложила, не поднимая шума. Её план мести был гениален.
***
— Федька, ну наконец-то, — я даже не поверила сама себе, как спокойно прозвучало.
Руки не дрожали, ни один голосок внутри не завыл — тишина. Только чайник еле слышно фыркал.
Он стоял в прихожей — запылённая сумка, заткнутый воротник, глаза куда-то в пол.
Я бы раньше закричала, разбила бы что-нибудь. Или зарыдала, спряталась на кухне, чтобы не видеть его «уставшей» мины. А сейчас — будто хлопнуло что-то внутри, всё.
— Ну что застыли? Проходи, чай поставила, — говорю я. Что-нибудь бы да ляпнула язвительное раньше, а нынче — вежливость из учебника.
Федя бросил сумку, огляделся, и с торопливым вдохом шагнул в комнату — как ученик в кабинет директора.
— Лида… я…
Он хотел что-то выдавить — видно было по сжавшимся пальцам, по бегающим глазам.
— Не надо слов, Федя, — спокойно, даже ровно, с чуть заметной усмешкой. — Лучше сахар возьми. Я твой чай без сахара не признаю, забыл?
Он слабо улыбнулся. Щёки у него вспыхнули — то ли от холода, то ли от стыда. И неловко так — копается в сахарнице, как будто впервые её видит.
«Вот ведь — не изменился. Даже сахар так же черпает ложкой, насыпая мимо», — подумываю я, и вдруг чувствую укол — не злости, а какой-то горькой жалости.
***
Я специально сварила его любимый компот, поставила вазы со свежим вареньем на стол. Солёные огурцы, разрезанный хлеб — как ни в чём не бывало.
Всё, что он любит: простота и уют, будто и не было этой недели, будто я не видела его облегчённо отрешённый взгляд накануне, когда он уходил.
И ещё рядом с его стулом — газета, как раньше. На ней — слово «РАДА»: красным маркером обведено, как случайная опечатка. Думаю: заметит ли? Наверное, нет… А если заметит, решит — для кроссворда.
— Новый сорт чая купила, — говорю я. В голосе ни дрожи, ничего. Чуть-чуть мягкости. Такое умело делаю только если очень сердита или… готова ко всему.
Он берёт чашку двумя руками, как мальчишка неумелый. За семь дней, что его не было, у меня внутри всё перегорело. Даже интересно стало: кто мы друг другу теперь?
Он заглатывает чай — обжигает губы и почти не морщится. Молчит.
А я резко вскакиваю, беру тряпку, начинаю протирать и без того чистый стол. Мол, занята, мне не до сцен и не до истерик. Пусть думает, что я простила. Вот только простила ли? Нет, это — другое.
Вижу, он следит за моими руками и взгляд у него — чужой.
В тот момент приходит чувство, будто я режиссёр и смотрю на всё из зала. Странно, ведь нашу жизнь, кажется, как раз кто-то другой и снимает — а я просто играю роль хозяйки вечернего чаепития.
***
Хочешь знать, что я испытываю?
Нет, не ревность. Даже не боль.
Я глотаю воздух и думаю — вот оно, настоящее равнодушие. Скорее свобода и... азарт.
В самом углу окна — маленький жёлтый стикер. На нём: «НАЧАЛО». Мелко. Так, что только я замечаю. Это мой личный маяк. Всё начинается.
План? Есть.
Главное — ни звука, ни сцены.
Всё по-тихому. Только чай, только скатерть, только улыбка. Остальное — потом.
***
— Федь, а где был-то? — вдруг спрашиваю, сдерживая смешок.
Он чуть не поперхнулся, но глаза не поднимает.
— Лид, давай потом…
— Ну конечно, потом, — успокаиваю его я, гляжу поверх его головы в стекло. — Потом расскажешь. Всё потом, Федя. Не переживай.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел, как у меня на губах появляется эта новая, незнакомая улыбка.
Дальше будет интересней.
Только бы не забыть: любой спектакль строится на выдержке.
…Федя ел вполсилы. Ковырял ложкой творог, суетился за столом, будто боялся разбудить что-то во мне — громкое, разбитое, острое. И только изредка посматривал украдкой — с упрёком? с недоверием? Наверное, гадал, чего я жду.
А у меня тишина внутри. Даже сердце бьётся ровно, как у врача на приёме. Вот только рядом с этой тишиной — нешуточный азарт.
…Пусть думает, что всё сошло с рук. Пусть расслабится!
В доме пахло свежим хлебом и корочкой чуть подгоревшей ватрушки.
Старый будильник тикал с подоконника, как метроном, задавал ритм этому странному театру: жена — гостеприимная хозяйка, муж — опечаленный путник.
— Сахар передай… — пробует осторожно Федя, будто извиняясь. Передаю, не глядя.
Заметил ли он, что в прихожей переставлены его тапки? Что в ванной свет включён на всю катушку? Что подушки на диване лежат иначе?...
Мелочи, скажешь?
Нет, не мелочи. Схема, по которой я выстраиваю свою месть, проста. Я уже не жена, я — режиссёр-сценарист.
Всё должно быть чуть не так, как он привык. Всё — без слёз, без упрёков, даже без взгляда в упор. Волна за волной — тихая смена привычных декораций.
Пусть его насторожит этот уют, эта спокойная забота.
Месть должна быть мягкой. Как вода, которая точит камень.
Иногда мне даже весело. Вот беру его ключи и перекладываю в другую миску.
Ставлю его любимую настойку вместо полки с обувью — раз, и её нет на месте. Ему мелочи, а мне — сигнал: всё идёт по плану.
Видели бы вы лицо Феди, когда он заходит и не может понять: что изменилось? Вроде всё своё — но немного не то. Ему неловко признаться, что ловит себя на странной тревоге.
— Лида, ключи не видела?
— Около телефона, как всегда, Федь, — отвечаю, словно и правда не знаю, что раньше они лежали у двери.
Он не говорит больше ни слова. Мимо меня — как по льду, ставит чашку, чуть подогревает ладонями.
Интересно, когда он решит, что сходит с ума? Или что я просто забыла? Или что чего-то не договаривает уже он?..
Душно. Уютно. И тихо.
Так проходят два дня. Бодрое утро, наигранная заботливость: «Не забудь перчатки — погода обманчива!». Завтрак с пирогом — смотрю, жуёт, не глядя, будто во сне.
Вечером включаю его любимую песню, колыбельную из детства. А в паузе между куплетами — улыбаюсь, смотрю в окно и тихо жду.
Он не выдерживает первым.
— Может, давай поговорим?.. — спрашивает, почти шёпотом.
Вот он, момент — первый раз за столько лет он слышит не слова оскорблений, а свою же неловкость.
Я усмехаюсь тихо — так, чтобы он не видел.
— Конечно, Федь. О чём ты хочешь поговорить?
А он запинается. Пауза. Смотрит сквозь меня.
— Ты… не злишься?..
— А есть причина? — в ответ мягко, как учительница в начальных классах.
Он не знает, что мне делать с этой новой, непривычной Лидией. Он привык к громким скандалам, к обидам, к тарелкам о стену.
А теперь — только пустота, только птица за окном и запах халвы на кухне.
Каждый вечер, когда он начинает дольше обычного задерживаться в прихожей или ковыряет замок на почтовом ящике, я улыбаюсь про себя: «Ждёшь выстрела — а тут только тиканье часов».
Постепенно он перестаёт прикасаться к моим вещам — осторожничает. Постель разложена для двоих, но спит по краю, будто боится моего прикосновения даже случайного.
А мне, признаюсь, становится даже жаль его.
Но месть — не месть без терпения.
И день за днём я коплю эти мелкие детали, эту безмолвную тревогу. Это не сладкая радость, но всё ещё — справедливость.
— Федя, ты не забыл выключить плиту?
— Забыл… Спасибо.
— Ты не оставлял кошелёк в ванной?
— Вот же… как так?.. Спасибо.
Мелочи, да. Постепенно он начинает ждать: что я ещё изменю, что переставлю в его уютной вселенной.
Сначала он думает случайность, потом — совпадение, потом уже не верит себе.
Страх? Нет. Пока что — лишь неуверенность. Но эта неуверенность — мой первый блок в фундаменте.
Пусть попробует уйти теперь к своей Люське.
Посмотрим, к чему привыкнет быстрее — к этой новой Лиде или к старым изменам.
А пока…
Пока я просто пересталa замечать его присутствие. Как будто он стал одним из предметов в доме — словно часы, картонка или пыль на шкафу.
Я стала спать крепче. Лицо перестало быть усталым. В зеркале — чуть другие глаза.
Улыбка держится дольше, чем до всей этой истории.
Это ли не первый крошечный триумф?
***
Иногда я думаю: не сошла ли я с ума? Но потом захожу на кухню — вижу, как Федя мучительно разламывает хлеб, витает взглядом по стенам и прислушивается. Словно ждёт — вдруг что-то вот-вот грянет?
И тогда мне становится ясно: всё идёт по плану.
Я стала делать всё наоборот.
Раньше всегда ждала его с работы — теперь ухожу сама на прогулку. Засиживаюсь в гостях у соседки или задерживаюсь в магазине без спешки.
Прихожу — а он на взводе, как ученик, забывший домашнюю работу. Кидается к холодильнику, нервно щелкает чайником… Мне даже смешно: ведь я не сказала ни слова!
— Лида, ты сегодня… куда-то ходила? — робко интересуется вечером.
Я хмыкаю:
— Да так, к Ленке чай попить.
— Долго была?
— Да нет, посидели часик… Ты ел что-нибудь?
Но это пустые вопросы. На самом деле, ему нужно другое — уверенность, что я по-прежнему «при нём», на поводке, где должна быть обиженная жена.
А я больше не обижена. Ни одной слезинки — всё ушло в эти сложные шахматные партии. Я вижу: он гадает, что у меня на уме? Где фишки, где ловушки, скоро ли грянет буря?
В другой раз случайно (а может, не совсем случайно!) заводится у меня разговор с соседкой прямо у подъезда.
— Лидочка, что ты такая светлая? Засияла — ну прям не узнать!
Я смеюсь:
— Да просто солнечно с утра!
Федя слышит — и ревнует. Кому сияю? Куда смотрю? Всё это перемешивается у него в голове, будто горькая микстура. Потом прислушивается: шепчу ли что по телефону, переписываюсь ли втайне?
Да, я изменилась — глаза стали открытыми, походка — свободной, слова — лёгкими. Даже старый халат заменён на новый, необычно яркий, с нарисованной черешней.
Теперь и у Феди словно зуд.
Он перестал задерживаться на работе, не ночует у Люськи. Каждый вечер приходит домой вовремя, а иногда вообще раньше срока — проверяет, где я, что делаю.
Но найти причину, чтобы высказать претензию, не может.
— Не рановато ты сегодня? — спрашиваю, оглядываясь на часы.
— Да просто дел было мало, вот и отпустили… — вяло оправдывается.
Он ходит по дому неслышно, будто мышь. Иногда делает вид, что занят книгой или телевизором, но украдкой всё время смотрит на меня.
В комнате пахнет ландышем — я купила мыло с этим запахом совершенно нарочно. Он всегда говорил, что терпеть не может духи с цветочными тонами.
А теперь пусть привыкает!
Небольшая злобная радость: в сердцах моих открылась дверь, за которой кто-то другой — не несчастная жена, а хозяйка положения.
И всё же странно становится: мне его не жалко?
Человеку свойственно жалеть даже врага, если он совсем беззащитен…
Нет, Федю жалеть рано. Слишком мало он пережил. Пусть ещё побудет в растерянности и тревоге.
Вечером на балконе Федя вдруг осторожно кладёт мне руку на плечо.
— Лида… — говорит еле слышно, — Ты что-то задумала? Долго так будет продолжаться?
Я поворачиваюсь к нему, и в глазах — полная тревога. Не моя, его.
— Я не понимаю, о чём ты, — улыбаюсь тепло, — Всё у нас хорошо.
Он выдыхает — но это не облегчение. Это ожидание перед бурей, от которой не скрыться.
Вот теперь мне даже интересно: сколько он выдержит?
Ночь. За окном майское шуршание листвы. Федя не спит — ворочается, переминается, то на бок, то на другой.
— Лид, — еле слышно зовёт, — не хочешь поговорить?
— О чём? — шепчу в ответ.
— Я… не виноват, — глухо произносит. — Оно само как-то получилось.
Мне вдруг становится смешно и грустно одновременно:
— Само, Федь?
Он вздрагивает, будто не верил, что я вообще об этом вспомню.
— Ну… я не специально… так получилось… — бормочет.
Я больше не слушаю. Дело не в словах, а в том, что он потерял почву под ногами. Его самому не хватает нашего обычного размаха — ни ссор, ни скандалов, а главное — прощения.
В этой тишине звякает бусинка моих слёз — и тут я понимаю: я уже попрощалась. С ним, с собой прежней, со всеми нашими былыми драмами.
Теперь месть стала не красной, а прозрачной. Её не видно, но она есть. Она — в каждом спокойном слове, в каждом равнодушном взгляде, в каждом утраченном жесте.
Тут я наконец чувствую — что становится легче.
А, может, у него тяжелее.
— Ты меня любишь? — вдруг спрашивает он, не выдержав.
Я долго смотрю на него. Думаю: а если бы любила, разве стала бы строить все эти ловушки?
— Конечно, Федя, — отвечаю, накрывая его ладонь своей. — Спи.
Но оба мы знаем: с этого момента всё стало иначе.
И я уже предвкушаю — как завтра, глядя на него через чайный пар, внезапно скажу не то что он ждёт.
Ведь самая страшная месть — это не боль, а равнодушие.
***
Прошло ещё несколько дней. Я изменила в доме почти всё, что только смогла — маленькими шагами, чтобы не бросалось в глаза.
Вместо старого сковородника — новая, блестящая.
Завязочки на шторах другие, салфетки на столе новые, без дырочек. Казалось бы, мелочь... но дом словно ожил, будто сбросил чью-то тень.
Я стала приглашать в гости подружек. Смех, рассказы, запахи выпечки пронизывают стены — и уже не пахнет тягостным молчанием.
Федя теперь чужой на этом празднике. Он то сидит в углу, прячась за газетой, то выходит на балкон под видом свежего воздуха.
А я смеюсь, вспоминаю молодость, громко рассказываю байки из школьных времён, перебираю старые альбомы…
Иногда нечаянно говорю:
— А вот это — фото с того самого первого школьного бала!..
И ловлю вопросительный его взгляд.
***
Я больше не спрашиваю, где он работает, не выспался ли, — не хочу знать. Раньше каждое его раздражение прошло бы остриём по моему сердцу — теперь проходит мимо, как ветер по флагу.
Он начинает нервничать сильнее.
То пытается починить кран на кухне — хотя уже три года говорил, что руки не доходят.
То вдруг покупает мне пирожные с кремом — хотя знает, что я не люблю сладкое.
Иногда приносит цветы — жалкие нарциссы в целлофане.
Раньше бы у меня душа прыгала от радости, а теперь просто ставлю в вазу.
— Спасибо, Федь.
Он уходит в себя, крутит стакан воды в руках.
***
Проходит неделя.
Я прошу Федю:
— Не мог бы ты помочь? Завтра ко мне гости, нужно мебель переставить!
Он кивает, но словно бы в панике:
— Ты опять кого-то пригласила?
— Конечно, — улыбаюсь, — почему бы нет?
— Последнее время ты часто с кем-то… общаешься, Лида…
Смотрит испытующе. Думает — завелся кто-то, как он однажды. Доходит ли?
В его глазах рождается безумная тревога. Заподозрил.
***
И тут я делаю главное.
Как-то в воскресенье мы сидим за завтраком — я, как всегда, первая допиваю чай и собираюсь уходить.
Вдруг ставлю чашку на стол, медленно, точно ставлю точку в романе — поднимаю взгляд и абсолютно искренне говорю:
— Федя…
— Да?
— Ты знаешь, я к тебе больше ничего не чувствую.
Он — как подкошенный.
— Что?.. — сипло спрашивает.
— Всё, Федь. Я не злюсь, не жду, не страдаю — просто ничего. Понимаешь? Это не обида и не злость — это тишина. Такую уже не поднять — она кладёт крышку на всё, что было.
Он сидит с выпученными глазами, словно не верит.
— Лида, что ты… чего ты?.. Давай поговорим!
Я склоняюсь к нему.
— Слишком поздно, Федя. Я отпустила всё. И тебя в том числе.
Он хватает меня за руку, тщетно стараясь удержать глаза.
— Прости… я виноват. Я хочу всё вернуть…
Я вырываю ладонь.
— Вернуть — это про то, что было. Я уже не там, Федь.
Медленно надеваю плащ, собираю сумочку и иду на улицу.
У меня нет истерик и слёз. Я больше не жертва.
***
А он сидит — и впервые за долгое время становится по-настоящему одинок. Всё, что было смыслом — выскользнуло мимо, утекло через дырявое сито его поступков.
В этот момент он понимает: иногда самая страшная месть — это отдать человеку полную свободу. Оставить наедине с самим собой.
И пусть дни теперь гроздьями висят в его доме — уже не моём.
Я ухожу — и только тогда вдруг замечаю, как легко мне дышать.
***
Конец? Или только начало?
Не знаю.
Я просто живу дальше.