«У меня как будто где-то заклинило». Маше двадцать три, на глазах — вечный круги от недосыпа, внутри — пустота, которую через раз удаётся залить кофе из автомата в коридоре. Покупатели мелькают, как тени, обувь скрипит на кафеле торгового центра. Она берёт у витрины очередную коробку — ровно так же за эти два года брала их тысячу раз.
В голове, поверх жужжания магазина, тошнотворно застрял вопрос: «Почему у меня опять не получилось?». Почему диплом маркетолога пылится где-то в шкафу, а униформа продавца стала за пару месяцев привычней любимых джинсов? Ни разу не работала по профессии — не звали, потом сама не искала. Первая попытка фриланса кончилась через неделю — брошенные попытки, очередной незавершённый онлайн-курс.
Уволили легко, почти без эмоций: «Нам нужен другой формат». Она вышла с работы, будто вышла из себя. Вечером мама молча поставит еду, папа спросит: «Ну что, как новый проект?». Но никакого нового проекта нет. Есть пустота, неудобный стул у окна, и открытый ноутбук — с очередным роликом «Как найти работу мечты». На повторе — почему-то всё одно и то же.
Она цепляется взглядом за разбросанные книги и блокноты. Когда-то казалось, что получится стать «той самой — дерзкой, креативной», с личным брендом и очередью заказчиков. Вместо этого — потерянные вечера, чувство что вся жизнь напополам: вроде и не деградируешь, но и вперёд не движешься.
Каждая короткая сцена — как диапозитив: телефон с гудками отказов, чашка на скомканных резюме, рабочая перчатка из ТЦ, униженное «Пожалуйста, подпишите вот здесь». Смешно? Если бы не хотелось плакать.
Главная эмоция — не драматичная, скорее вязкая: «Что со мной не так? Все стартуют, развивают бизнесы, идут на курсы. А я каждый раз срываюсь, даже не начав». Как будто внутри стоит забор, на котором большими буквами написано: «СТОП. Не высовывайся — снова будет провал».
Она снова открывает ноутбук и по привычке вводит «как начать все заново». Запрос, который стал её личным рефреном.
***
Флешбеки из детства всегда всплывают в самое неподходящее время — как будто жизнь Маши состоит не только из современных неудач, а из длинной, спутанной нити промахов, отказов и ощущений «я — лишняя». В памяти — запах старой кухни, где висит календарь с облупленными котятами. Семья была маленькая: мама и папа, двухкомнатная квартирка в панельке, потолки с желтоватыми кругами — следами старых протечек.
Папа работал на заводе, «вредное производство» — Маша тогда не до конца понимала, что это значит. Просто он всегда возвращался вечером, пах маслом и грушей из столовой, и первым делом садился у окна: курил, мрачно смотрел в телевизор. Однажды он не вернулся. Маме позвонили, она сначала только присела на край стула — «Авария… вредность… никто не виноват… выплаты будут…». Потом долго плакала ночью. Маше было восемь — и она больше не задавала вопросов вслух.
После этого дом стал тихим. Мама словно замокла: на работе задерживалась, часто злилась из-за мелочей. На Машу ложились всякие стирания, влажные уборки, «не шуми», «не проси, всё равно денег нет», «веди себя скромно, понимаешь, какие времена». Вечный 1998-й — даже спустя годы казалось, будто до сих пор вокруг всё в дешевом лоске. Приходили бабушки с советами: «Ребёнка надо держать в строгости», «Ты слишком мягкая, надо бы хвалить — но рано».
Мечтала пойти в секцию фигурного катания. «Тебе не по карману эти ваши катки, Маш. Это всё глупости, тем более не наши». Вспомнила слова мамы — сказанные когда-то проходя мимо витрин ДС «Кристалл», где девочки её возраста крутились на коньках в розовых юбочках. «Слушай, ты у меня всё равно не гибкая, спорт — не твоё».
Ходила с упрямым лицом на хор, который терпеть не могла, потому что знакомая мамы обещала устроить «в перспективную группу», где якобы дают продукты на праздник. Иногда вспоминала, как один раз, в первом классе, пришла домой с пятью по чтению. «Ну, рада? Умница моя? Всё правильно, но это не гарантирует тебе жизни без забот. Никому сейчас не сладко…».
В подростковом возрасте всё усилилось: Маша умела молчать, особенно когда понимала, что её «новые мечты» не одобрят. «Гулять после семи? Одни? Нет, конечно. Вечером — уроки, потом помоги мне». Деньги? Только на самое необходимое. Одежда — передавалась по кругу от старших двоюродных сестёр. Моменты, когда хотелось хотя бы тихо набрать «я хочу лучше», заканчивались коротким: «Нам с тобой не до фокусов, Мария.»
Вечерами — монотонное жужжание телевизора, новости, мама шепчет по телефону: «Марья, держусь из последних. Машка… ну что Машка? Учится вроде. Да не знаю, как вытянуть. Какая там мотивация…». Она слышала это сквозь стены, делала вид, что не слышит, — и становилась меньше.
Со временем чувство постоянной вины стало почти родным. Даже когда экзамены сдала на «четыре», даже когда поступила в университет на бюджет. «Не знаю, зачем тебе этот маркетинг. Там своих хватает. Вот бы бухгалтером — хлеб надёжный». На работе подрабатывала посудомойкой, а потом — в зале, продавщицей. Внутри крепло: если хочешь чего-то, надо доказывать каждый шаг, а если ошиблась — не жди, что кто-то поддержит. Разве что самой себе в голове повторять: «Ну, получилось хоть чуть-чуть. Молодец».
Перелом случился поздней осенью. Было уже прохладно, за окном поваливал снег, который мгновенно таял на остановках. После очередного дня в ТЦ она ехала домой в пустом автобусе, скроллила ленту в телефоне. Чей-то репост: психолог Мария Заславская, видео с яркой женщиной лет сорока. Заголовок: «Почему вы постоянно всё саботируете?». Маша включила — из динамика звучал спокойный, уверенный голос:
— «Если вы чувствуете, что снова не сделали важное просто потому, что… страшно, или что “не для вас”… помните — это не про ваш талант. Это про ту историю, которую вы о себе рассказываете, снова и снова. Разрушайте чужие границы в своей голове.»
Маша смотрела на экран, и ей казалось, что говорят именно с ней.
— «Вы имеете право быть неидеальной, иметь свои слабости, но это не повод всю жизнь прятаться за привычным “у меня не выйдет”. Спросите себя — чей это голос внутри запрещает? Мамин? Бабушкин? Оставьте его, создайте свой».
Женщина из видео улыбалась, рассказывала о детских установках, как родители “дерево в землю зашивали”, “не дай бог высунешься, сразу горе”, — и ей стало невыносимо знакомо. Маша остановила запись, перемотала, включила снова.
С того дня она несколько вечеров подряд слушала Заславскую — её короткие монологи, чёткие обороты:
— «Ты не обязана до сих пор быть удобной “хорошей девочкой”. Ты выросла. Только ты пишешь новую версию себя».
Каждая эта фраза одновременно страшила и давала крохотную надежду: вдруг действительно ситуация не безвыходная, а привычная. И может быть — в ней действительно есть то, от чего можно оттолкнуться, не отрицая своего прошлого.
***
В дневнике, купленном наспех в «Ленте» между гречкой и моющими, Маша через сопротивление выводит первые строчки:
"Я — не только ошибки детства. Я — не только обиды на маму. Я хочу понять".*
Психолог из соцсетей — голос Марии Заславской будто звучит рядом, когда Маша садится писать:
— «Выпиши все, что болит. Даже если кажется — мелочь. Даже если стыдно признавать».
Страница за страницей — рваные записи, обрывки фраз и воспоминаний, будто кто-то роняет старые VHS-кассеты со стеллажа.
— «Почему ты плачешь из-за ерунды? Не реви, ты же не слабая».
— «Девочки должны быть скромными. А твои подружки — неправильные».
— «Папа бы не одобрил — и вообще этого больше нет».
Катки и коньки.
Девочка у экрана телевизора, где крутится олимпийская программа, а мама проходит мимо и говорит резко:
— «В нашем городе нет фигурного катания. И точка».
А потом холодная кухня, “Быстрозавтрак”, разговоры на полшепота:
— «Не проси лишнего. Жить надо проще».
— «Не думай о глупостях, Маша. Твоя задача — учиться и не мешать».
Маша вспоминала, как становилась — или вынуждено оставалась — удобной. Не высовываться, не кричать, не просить второго куска яблочного пирога, не задавать “невпопад” вопросов, не показывать страха.
Иногда кажется, что все эти неозвученные запреты — будто охранные сигналы, срабатывающие внутри.
Больно и стыдно признаться: часть этих "правил" запечаталась так глубоко, что уже не различишь — ты это, или это вбитая с детства защита?
Маша стискивает пальцы — и выписывает:
"Мама всегда уставшая. Не хочет ничего слышать. Мне казалось — я помеха".*
Тут в голове раздаётся голос психолога:
— «Ты не виновата. Но если не выпишешь — так и будешь цепляться за чужую вину».
С каждым новым пунктом — растет тревога. Сомнения: вдруг это действительно “неблагодарность”?
Вдруг мама и правда делала всё, что могла?
Вдруг простить — это проще, чем осознать, что, возможно, самого главного объятия не будет никогда?
Вдруг — дело в самой Маше, потому что она “слишком требовательна, обидчива, ранима”?
Блокнот наполняется грубыми каракулями. Детские обиды вдруг становятся взрослыми метастазами — мешают дышать, заставляют внутренне съёжиться перед мысленным образом мамы.
Маша ощущает себя одновременно маленькой и взрослой:
— маленькой, потому что ждет тепла,
— взрослой, поскольку знает: перемены не случаются сами.
Из-за осознания собственной “неудобной” эмоциональности возникает почти животный страх:
"А вдруг я все испорчу? Дам слабину — и она опять скажет: ‘Переживёшь. Я же пережила’?"*
Вечером — долгие метания у окна, где за стеклом — чужие квартиры, свои заботы, чужие кухни.
Психолог еще раз советует:
— «Можешь не прощать. Но можешь попробовать поговорить. Не для мамы, для себя».
Минуты, когда набираешь номер и стираешь. Придумываешь фразы, чтобы "не обидеть", чтобы попасть в тон, не вызвать раздражения.
Перелистываешь варианты:
“Мам, я хочу кое-что обсудить...”
"Можно поговорить про прошлое?"*
"Я тебя люблю, но мне не хватает..."*
В горле вязко — будто стакан воды не пошёл.
Дилемма щекочет нервы:
Хочется облегчения, — но если заплачет мама? Или рассердится? Или скажет — опять недовольна, неблагодарная?
За этим всем — главный вопрос, как точка невозврата:
"Это во мне проблема — или мне всю жизнь доказывали, что чувствовать боль — плохой поступок?"*
Ночь проходит в тревожной полудрёме. Встаёт Маша с утра — будто выдавленная, но решившая:
Проговорить. Не молчать. Не спасать маму от своих чувств в этот раз.
И впервые за всё это время она ощущает: что-то сдвинулось.
Появилась не смелость — а какая-то взрослая готовность встретиться со страхом лицом к лицу.
***
Маша долго собиралась с мыслями. Вечер накануне встречи она провела с блокнотом, куда выписывала фразы, что гудели у нее внутри десятилетиями. “Почему ты кричала на меня тогда?”, “Почему ты молчала, когда папа орал?”, “Почему все было так жестко?”. Руки дрожали от злости и страха: она хорошо знала, что разговор с матерью — не психологическая сессия, здесь не получится безопасно проговорить чувства. Но Маша решила — она хочет попробовать. Иначе эти вопросы так и сгинут внутри комка боли.
Утро было туманное, но без дождя, и когда Маша приехала к маминому подъезду на такси, сильные пальцы стиснули ей сердце. По пути она репетировала, как скажет: “Мне плохо, я хочу разобраться — не ради упреков, а чтобы отпустить это”. Но в голове тут же раздавался строгий голос: “Маша, хватит ныть, ты взрослая”. Так говорила мать — и будто бы еще миллионы советских женщин.
В двери она позвонила только со второй попытки, боясь, что ноги подкосятся. Открыла мать — в халате, с чуть засаленными волосами, с тем самым знакомым взглядом, где уже заранее угадывалось раздражение: “Зачем пришла?”
— Мама, мне нужно с тобой поговорить... — Маша едва выдавила из себя фразу, голос предательски дрожал.
— Про что на этот раз? — сухо и остро. — Про детство опять начнешь?
— Да, мама. Про детство. Мне надо это сделать, иначе я уже не могу.
Повисла пауза. В кухне стоял старый запах кофе и серых занавесок, всё было до боли привычно: та же тарелка-розетка, те же рассеченные временем ручки шкафчиков. Маша смотрела на свою мать и понимала — вот она, целая империя из боли, закалки и усталости. Шаг сделать было невозможно, воздух сгустился до вязкой тягучести.
— Мне всегда казалось, что ты слишком много требовала. Никогда не улыбалась, только упрёки... У меня в квартире всё должно быть идеально, я не радуюсь даже когда у меня праздник. Я всё время боюсь ошибиться. Потому что ты...
Голос Маши становился все громче, слёзы уже стекали по щекам, но она не прерывалась.
— Ты испортила мне всю жизнь! — прорвалось наружу. Это была не обида, а крик раненного животного, которому не помогают.
Мать села напротив, медленно, почти театрально опускаясь на табурет, посмотрела в окно — взгляд ускользающий, будто она пересчитывает этажи напротив. Молчание длилось вечно, и Маше на секунду захотелось выбежать.
— Думаешь, мне было легко? Думаешь, я выбирала — такой быть? — Мамин голос был каким-то глухим, простуженным. — Ты знаешь, как мы выживали? Два раза ночевали у соседей, потому что нам грозили выселением. Я работала на трех работах, чтобы ты могла ходить на кружки. А благодарности — ноль. Всегда ныла, всем была недовольна.
Маша вытерла лицо рукавом: слова звучали как обвинение, но за ними впервые мелькнуло что-то скользкое, неуловимое — усталость, забота, страх. Многолетней привычкой они обе метались по комнатам своей боли, боясь сказать по-настоящему важное.
— Я не просила кружков, мама! Мне надо было, чтобы меня обняли, просто чтоб меня кто-то услышал.
В глазах мамы сверкнули слёзы, но она стоически сдержалась — упрямо сжав рот.
— Мы жили, как могли. Я не умела иначе. Меня саму никто не слушал. — В её голосе впервые прозвучала трещина.
В этот момент в Маше смешались стыд, обида, гордость — хотелость хлопнуть дверью навсегда, но почему-то сердце замерло, как будто сейчас всё кончится. Вдруг в кухне случилась настоящая вспышка: слова посыпались как осколки.
— Ты хочешь только обвинять меня? А себя ты попробуй пожалеть! — взорвалась мама.
— Мне некому больше рассказать! — Маша кричала в ответ. — Всю жизнь молчала, и что теперь? С ума схожу от этих разговоров в голове.
— То есть теперь я виновата, что ты несчастна?
— Я не хочу искать кого-то виноватого! Просто скажи мне, что ты меня любишь, что тебе жаль!
Мгновение — и вдруг в голосе мамы оборвалась струнка:
— Конечно люблю, глупая… Просто я этого никогда не умела говорить.
Кажется, эти слова разрезали десятилетия молчания, но было поздно: обе внезапно начали рыдать навзрыд, каждая по-своему — Маша в отчаянном, детском крике, мать — тихо, с глухими рыданиями старого дерева. Никто не обнимал, никто не делал шагов — только гремел посудой их внутренний разрыв.
Спустя двадцать минут, перенасыщенные истерикой, обе остались в своих углах комнаты. У Маши не было больше ни сил, ни слов.
— Лучше бы я вообще не приходила, — прошептала она, встала и ушла, не оглядываясь.
Снаружи город был всё тот же: беспокойный, весенний, но какой-то чужой. Маша ехала домой и в первый раз в жизни чувствовала себя абсолютно одинокой. Между ней и матерью теперь зияла невыносимая пропасть — может быть, нулевая точка, а может, начало конца.
***
Прошло несколько недель. За это время Маша на автомате существовала, вяло отвечала на сообщения подруг, срывалась на коллег, вычеркивала общие темы со своей психологом. Она хотела пожалеть себя — но выходило только злиться, а иногда впадать в оцепенение.
Однажды вечером, когда город уже застыл в неоновых огнях, зазвонил телефон. На экране высветилось: “Марина тетя”. Голос был не её — надтреснутый, тревожный.
— Маша, твоя мама... она попала в больницу. Вроде инсульт. Я сейчас у неё, приезжай, если можешь. Она всё спрашивала про тебя...
Секунду Маша стояла в ступоре: нашла ли эта новость отклик? Нет — внутри был только страх, потом сильная волна вины. Всё, что хотела сказать, уже обесценилось. Или наоборот — стало настоящим?
Собралась быстро, как в детстве — будто кто-то дал команду: “Время пошло!” Электричка, такси — все мчалось в крошево, наружу лезли воспоминания, обрывки сна и голоса: “Ты всё врёшь”, “Тебя никто не любит”, “Я не умею говорить прощай”.
У входа в больницу пальцы Маши замерзли, привычка вдыхать перед важным разговором сжала виски. Тетя Марина встречала в коридоре — глаза опухшие, губы дрожат. Промолчали, потом тетя негромко сказала: “Твоя мама спрашивала — ты придешь? Всё повторяет, что была неправа...”
В палате было тускло и пахло лекарствами. Мама лежала, худая и какая-то совсем чужая. На секунду Маше показалось: вот сейчас она сможет прикоснуться к тому, чего так не хватало — уязвимости, теплу.
Мать тихо открыла глаза, увидела дочь, попыталась что-то сказать — и только слезы скатились по щекам.
— Мам, — шепотом сказала Маша и сжала постылую руку. — Давай попробуем ещё раз.
И впервые за все годы она почувствовала в этом прикосновении не только боль, но и странную, пленительную легкость. Они плакали обе. Никто не раздумывал, кто прав, кто виноват. Главное — что теперь обиды были не между, а где-то сбоку: внутри этого тесного, простого объятия.
Маша поняла: иногда важно не победить или доказать, а просто разрешить себе быть — любимой, несовершенной, живой.
***
Дорога обратно из больницы казалась бесконечной. Городной холодный воздух, огни фонарей, ещё не отпускающий страх, что все разговоры могут оказаться последними. Маше казалось, будто кусок внутри неё отпал — тот, что был камнем на сердце из года в год, скапливался из обид и ожиданий без ответов.
Впервые за много лет в голове стало тихо. Без привычного “почему так?”, без вечного разбора “а если бы она…”, без детских фантазий о маме, которая обнимет, скажет: “прости”, будет идеальной, как героини фильмов. Больше не было необходимости притворяться ни сильной, ни обиженной, ни “правой”. Стало ясно: между ними слишком многое было, чтобы всё уместить в один разговор. Но было достаточно одного — того самого разговора в больничной палате, этих слез и раскаяния, чтобы впервые решиться отпустить.
Маша мысленно возвращалась к началу — к письмам, которых никогда не писала; разговорам, которые откладывала “на потом”; упрёкам, которые оставались внутри, гноились и становились шрамами. Её мама делала, как могла. Тогда, когда не умела иначе. Когда после смены валились с ног. Когда не было того, кто объяснил бы, как проявлять нежность или выдерживать чужую боль. Внутри у Маши, наконец, больше не было острой злости — вместо неё пришло другое чувство: глубокое человеческое понимание.
Она ясно увидела: самая большая преграда между ней и мамой — это усталость. Усталость взрослых, пытающихся выжить, и усталость детей, мечтающих, чтобы для них нашлось время и нежность. Корень обид — не злость и не предательство. А недосказанность. Молчание, в которое оба зарывают боль — чтобы не ранить ещё сильнее.
За эти дни Маша увидела собственную неидеальность — заметила, каким острым может быть слово “обиду”, как легко не услышать в ответ “прости”. Она поняла, что даже если бы у её мамы были лучшие книги, психологи и силы — идеальной всё равно бы не вышло. Каждый родитель учится прямо на своих ошибках. Идеальные бывают только в теории.
В какой-то момент Маша внутренне разрешила себе — быть дочерью обычной матери. Не святой, не безгрешной — просто той, что смогла ей дать что-то важное: своё несовершенное, живое участие и попытку понять друг друга в конце пути. Это был настоящий внутренний катарсис: гасла жажда осуждать и обвинять. Вместо неё осторожно распустилось желание просто быть рядом, не требовать доказательств, не возвращаться к прошлому, а строить новые маленькие мостики.
“Мама, — думала мысленно Маша, — я выбираю тебя снова. Не потому, что вынуждена, а потому что понимаю: мы обе — дети своей эпохи, своей усталости, своего непонимания. Но в этом и есть настоящее прощение — разрешить тебе быть собой, а себе — жить без вины и гнева”.
С этого дня она решила: не будет больше таскать за спиной рюкзак былых обид, выискивать поводы для колких слов или искать подтверждения собственной правоты. Нет, она не забыла всю боль, нет — не стала дочерью, у которой никогда не было ран. Но теперь прошлое не было её хозяином.
Иногда самым смелым становится тот, кто первым говорит: “Давай начнём всё с начала”. Маша решилась на это — не в громких словах, а в мелочах: звонках без причины, фото из детства, в коротком: “Мам, как у тебя дела?” Не для того, чтобы “раз и навсегда всё исправить”, а чтобы дать себе шанс — жить по-новому и строить новые связи из принятия, а не боли.
В этот момент Маша позволила себе отпустить — и прошлое, и представления о том, “какой должна быть мама”, и собственную бесконечную борьбу за признание. Она простила. Себя — за обвинения, маму — за слабости. Простила, чтобы жить иначе.
То, что случилось с Машей — превращение личного диалога с мамой в диалог с собой — заметно изменило её внутренний ритм, привычки, даже походку. Родные это уловили сразу. Брат на день рождения обратил внимание, что Маша по-другому держится за столом: “Раньше ты нервничала, будто ждёшь упрёка. А сейчас — будто всех принимаешь, как есть”. Одна фраза многое прояснила: не только отношение к маме изменилось, а в принципе снизилась тревога и появилась свобода быть собой — неловкой, ранимой, неидеальной.
Реакция друзей тоже была ощутимо тёплой. Близкая подруга прислала голосовое: “Ты сегодня как будто светишься изнутри. Даже твой смех стал легче, чем раньше. Спасибо, что делишься этим процессом открыто — кажется, у меня с мамой такие же вопросы”. Несколько приятелей признались, что после Машиного рассказа наконец решились поговорить с родителями о том, что долго замалчивали. Один из них написал: “Прочитал и два дня не мог собрать мысли — ты произнесла то, что у меня болело внутри годами. Спасибо за смелость”.
Маша решила написать об этом в своём блоге — не ради лайков, а ради ощущения сопричастности. Пост начинался просто: “Иногда я думала, что прощение — это не про меня. А потом случился этот разговор…” — и закончился тёплым: “Спасибо всем, кто поддержал меня, кто не обесценивал моих чувств и кто поделился своим опытом”. Комментарии под постом буквально бурлили откликами:
— “Я плакала, когда читала. Твои слова как будто были про меня и мою маму…”
— “Так важно иногда реально проговаривать, даже если внутри всё дрожит. Спасибо, что напомнила об этом.”
— “Сколько лет я сдерживала похожие эмоции. Может, и я уже готова не бояться честного разговора?”
Некоторые подписчики присылали личные сообщения с благодарностью — “Ты помогла мне наконец-то перестать винить себя за обиду и увидеть за ней усталость мамы”, — а кто-то даже приглашал на встречу небольшим женским кругом — поделиться эмоциями вживую.
Через месяц Маша заметила: в их с мамой переписках и голосовых появилось больше “солнца” — вопросов не по делу (“Как у тебя дела, правда?”), маленьких мемов, мягкой иронии. Они стали ближе друг к другу не потому, что все вопросы решились, а потому что отпала необходимость делать вид, будто боли и сложностей никогда не было. И эта простая, очень человеческая честность стала новым цементом для их отношений.
Подводя итог, самая частая реакция в личке и комментариях у Марии была:
“Спасибо за эту историю. Я увидела свою семью в твоих словах, и мне стало чуть легче дышать...”*
Так пространство Машиной личной честности превратилось в точку поддержки и для других — без шаблонных советов, но с живым примером, что путь к отпусканию действительно возможен. Однако не все готовы столкнуться с такой правдой. Светлана, уставшая от назойливых родственников, которые постепенно превратили её уютный дом в проходной двор, однажды решается сказать "нет" и защитить свои границы. Но какой ценой даётся этот покой, когда твоя доброта становится предметом манипуляций? Узнайте, как хрупкое равновесие между долгом и личным счастьем может обернуться настоящей битвой за собственную жизнь, читать историю...
История основана на реальных событиях, ее прислал один из моих читателей. Все имена и места изменены по просьбе автора письма.
БЛАГОДАРЮ за уделенное внимание, Ваши лайки👍 и ✍️ подписку!
А Ваши комментарии 💬 просто БЕСЦЕННЫ для дальнейшего творчества❤️❤️❤️