Меня зовут Анна Сергеевна Коршунова, и я собираюсь рассказать вам историю, которую тридцать лет хранила в себе как проклятие. История эта началась в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, когда меня, молодого врача-терапевта, перевели в закрытый медицинский комплекс под Новосибирском. Официально это место называлось Седьмым корпусом Областной больницы, но никто из персонала никогда не произносил это название вслух. Мы просто говорили «туда» или «в то место».
Первое, что поразило меня в тот серый октябрьский день, когда черный автобус без номеров довез меня до КПП — это абсолютная тишина. Вокруг раскинулась бескрайняя тайга, а сам комплекс окружал трехметровый забор из колючей проволоки. Охранники в форме без знаков различия молча проверили мои документы и провели через металлический детектор. Никто не улыбался, никто не здоровался. Даже воздух здесь казался более густым, словно пропитанным чем-то тяжелым и липким.
Главный врач Валентин Иванович Берестов встретил меня в своем кабинете на третьем этаже главного корпуса. Это был высокий, худощавый мужчина лет шестидесяти с проницательными серыми глазами и руками хирурга — длинными, с узкими пальцами. Когда он говорил, то постоянно поглаживал небольшую седую бородку, словно взвешивая каждое слово.
«Анна Сергеевна,» сказал он, не предлагая присесть, «вы переведены сюда по особому распоряжению. То, что вы увидите в стенах этого учреждения, не должно покидать их пределы. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Подписав эти документы, вы берете на себя обязательство о неразглашении государственной тайны сроком на пятьдесят лет.»
Я подписала бумаги, не читая. В те времена никто не задавал лишних вопросов — получил приказ, выполняй. Но когда Берестов повел меня по коридорам больницы, я почувствовала, как что-то холодное сжимает мне сердце. В воздухе висел странный запах — не обычный больничный аромат карболки и лекарств, а что-то более сложное. Словно в этой смеси присутствовал запах страха, пота и чего-то еще, что я не могла определить.
Коридоры здесь были шире обычных, потолки выше, а окна зарешечены не только снаружи, но и изнутри. По стенам тянулись толстые трубы вентиляции, которые время от времени издавали глухие стоны. Двери палат были массивными, стальными, с маленькими окошками на уровне глаз. Но самое странное — абсолютная тишина. Ни стонов, ни разговоров, ни обычного больничного шума.
«Здесь находятся особые пациенты,» объяснил Берестов, остановившись перед одной из дверей. «Люди, пострадавшие в результате... назовем это промышленными авариями. Их состояние требует специального подхода. Вы будете работать под руководством старшей медсестры Екатерины Павловны Лобановой. Она объяснит вам детали.»
Екатерина Павловна оказалась женщиной средних лет с жесткими чертами лица и немигающим взглядом. Когда она заговорила, я поняла, что этот взгляд — результат многих лет работы здесь. В ее глазах была усталость человека, видевшего слишком многое.
«Первое правило,» сказала она, ведя меня по коридору, «пациентов здесь нет. Есть только номера. Никаких имен, никаких личных данных. Второе правило — никого не расспрашивать. Ни пациентов, ни коллег, ни себя. Третье — что видите здесь, забываете, как только переступаете порог дома.»
Она остановилась перед дверью с табличкой «Номер семнадцать» и вставила в замок специальный ключ.
«Готовы?» спросила она.
Я кивнула, не представляя, к чему готовлюсь.
Дверь открылась, и я увидела то, что преследует меня в кошмарах до сих пор. На больничной кровати лежал мужчина лет тридцати. Точнее, то, что от него осталось. Его кожа имела странный серо-зеленый оттенок и покрыта была чем-то, что больше всего напоминало рыбью чешую. Но это не было самым страшным. Страшным было то, что эта чешуя медленно, почти незаметно, двигалась. Словно под кожей что-то ползало.
Мужчина был в сознании. Его глаза — ярко-голубые, абсолютно человеческие — смотрели на нас с мольбой. Он пытался что-то сказать, но вместо слов из его рта вырывались только булькающие звуки. Изо рта текла густая зеленоватая слюна, которая, попадая на простыню, оставляла дымящиеся пятна.
«Поступил две недели назад,» спокойно прокомментировала Екатерина Павловна. «Авария на химическом предприятии в Томской области. Или так нам сказали. Состояние стабильное, но прогрессирующее. Каждый день изменения становятся все более выраженными.»
Я хотела спросить, какие именно химикаты могли вызвать такие изменения, но вспомнила третье правило. Вместо этого я приблизилась к кровати. Пациент — номер семнадцать — проследил за мной взглядом. В его глазах я увидела не только мольбу, но и что-то еще. Предупреждение.
Когда я протянула руку, чтобы проверить пульс, он вдруг схватил мою ладонь своей. Его пальцы были холодными и влажными, а кожа скользкой, как у рыбы. Он сжал мою руку с неожиданной силой и прошептал единственное слово, которое смог произнести:
«Беги.»
Екатерина Павловна быстро разжала его пальцы и отдернула мою руку.
«Не обращайте внимания,» сказала она. «У многих наблюдается бред. Побочный эффект лечения.»
Но я видела ее глаза. В них был тот же страх, что и у пациента.
Следующие несколько дней прошли в странном оцепенении. Я обходила палаты, проводила осмотры, делала назначения, но все это казалось сном. Или кошмаром. Каждый пациент в этом отделении был уникален в своем ужасе. Номер двадцать три представлял собой женщину, кожа которой становилась прозрачной. Я могла видеть, как бьется ее сердце, как движется кровь по венам. Но самое страшное — я видела, как внутри нее, в брюшной полости, медленно росло что-то темное и пульсирующее.
Номер тридцать один — мужчина средних лет — мог поворачивать голову на триста шестьдесят градусов. Когда он это делал, раздавался тихий хруст ломающихся позвонков, но он не испытывал боли. Наоборот, казалось, что это доставляет ему удовольствие. Он часами лежал с повернутой назад головой, наблюдая за нами перевернутыми глазами.
Номер сорок два был самым странным. Внешне он выглядел абсолютно нормально — обычный мужчина лет сорока с короткими темными волосами и карими глазами. Но когда он открывал рот, внутри не было языка, зубов или горла. Там была только чернота, такая глубокая и абсолютная, что глядя в нее, начинала кружиться голова. А из этой черноты периодически доносились звуки — не человеческие голоса, а что-то другое. Скрежет металла, вой ветра, отдаленные крики.
Каждый вечер я возвращалась в выделенную мне комнату в жилом корпусе и пыталась записать в дневник то, что видела за день. Но слова не могли передать всего ужаса происходящего. Как описать запах номера двадцать девять — сладковатый аромат гнили, смешанный с озоном? Как объяснить, почему номер пятнадцать не отбрасывал тени, хотя был абсолютно материальным?
На пятый день работы я решилась заглянуть в медицинские карты. Официальные документы были скупы до крайности. Дата поступления, возраст, диагноз «химическое отравление неуточненной этиологии» и список препаратов. Но в нижнем ящике стола Екатерины Павловны я нашла другие записи — ее личные заметки, которые она, видимо, вела для себя.
«Номер семнадцать — Сергей Волков, тридцать два года, инженер Томского химкомбината. Поступил после инцидента на объекте номер сорок семь. Первые симптомы появились через двенадцать часов после контакта с веществом. Кожные покровы начали изменяться с конечностей. Сохраняет сознание, но речь затруднена. Просит связаться с женой. Запрещено распоряжением главврача.»
«Номер двадцать три — Ирина Каменева, двадцать восемь лет, лаборант. Тот же инцидент. Прозрачность кожи прогрессирует. В брюшной полости обнаружено новообразование неизвестной природы. Растет со скоростью два миллиметра в сутки. Пациентка утверждает, что "оно с ней разговаривает". На вскрытие не дают согласия.»
Я читала эти записи при свете настольной лампы, и с каждой строкой ужас в моей груди рос. Эти люди имели имена, семьи, прошлое. Они не были номерами — они были живыми людьми, превращенными в что-то иное против их воли.
Но самое страшное открытие ждало меня в конце папки. Там была запись, датированная тремя месяцами ранее:
«Инцидент на объекте номер сорок семь произошел не случайно. Согласно донесению полковника Смирнова, команда исследователей работала над проектом "Преображение". Цель — изучение воздействия аномальных полей на биологическую материю. В качестве источника аномалии использовался артефакт, обнаруженный в тысяча девятьсот сорок седьмом году под Тунгуской. Эксперимент вышел из-под контроля. Из двадцати трех человек персонала выжили семнадцать. Все подверглись воздействию. Всех доставили сюда.»
Дальше следовал список имен. Семнадцать фамилий, которые теперь превратились в номера. И в конце приписка рукой Екатерины Павловны:
«Изменения прогрессируют. Скоро они перестанут быть людьми окончательно. Боже, помоги нам всем.»
Я захлопнула папку и посмотрела на часы. Было далеко за полночь. В коридоре раздались шаги — ночной обход. Я быстро сунула записи обратно в ящик и выключила лампу, но было поздно. Дверь кабинета открылась, и в проеме появилась фигура главного врача.
«Анна Сергеевна,» сказал Берестов тихим голосом, «любопытство — не самая полезная черта в нашем учреждении.»
Он вошел в кабинет и включил верхний свет. В резком белом освещении его лицо казалось маской — бледной и неподвижной.
«Я понимаю ваш интерес,» продолжил он, подходя ближе. «Молодой специалист, первый раз сталкивается с подобными случаями. Но знания бывают опасными. Особенно здесь.»
«Что происходит с этими людьми?» спросила я, превозмогая страх. «Что это за эксперименты?»
Берестов долго смотрел на меня, словно решая, отвечать ли.
«Вы действительно хотите знать?» наконец сказал он. «Хотите понимать, во что мы все втянуты? Тогда идемте. Покажу вам то, чего не видела еще ни одна душа за пределами узкого круга посвященных.»
Он повел меня по лестнице вниз, мимо обычных палат, мимо процедурных кабинетов, в подвал здания. Здесь коридоры были еще уже, потолки ниже, а воздух густой от влажности. На стенах проступали пятна плесени, а из-за поворотов доносилось тихое гудение вентиляторов.
«Объект номер сорок семь,» начал рассказывать Берестов, открывая одну из дверей, «находился в засекреченной лаборатории под Томском. Мы изучали находку, которую обнаружили в районе Тунгусского метеорита. Долгие годы она лежала в хранилище, пока кто-то не додумался провести с ней эксперименты.»
За дверью оказался небольшой кабинет, уставленный мониторами и приборами. В центре стоял металлический стол, на котором под толстым стеклянным колпаком лежал небольшой предмет. При ближайшем рассмотрении он оказался осколком какого-то минерала — черного, с радужными переливами на гранях. Но самое странное — он словно пульсировал, то ярче, то тусклее, как живое сердце.
«Мы не знаем, что это такое,» сказал Берестов. «Не земное, это точно. Возможно, часть того объекта, который упал в тайге в тысяча девятьсот восьмом году. А возможно, и нет. Но когда мы начали воздействовать на него излучением, он начал... отвечать. Испускать собственные волны, менять окружающее пространство.»
Артефакт действительно делал что-то странное с воздухом вокруг себя. Пространство под колпаком словно мерцало, как от сильной жары, хотя никаких нагревательных элементов я не видела.
«Первые опыты проводили на лабораторных животных,» продолжал главврач. «Результаты превзошли все ожидания. Крысы начинали меняться уже через несколько часов воздействия. Сначала на клеточном уровне, потом внешне. Они становились... другими. Более выносливыми, более агрессивными. Некоторые приобретали способности, которых у них раньше не было.»
«Например?» прошептала я.
«Телепатия. Способность проходить сквозь стены. Одна крыса научилась левитировать. Другая могла становиться невидимой. Мы решили, что готовы к экспериментам на людях. Нашли добровольцев среди персонала — энтузиастов науки, мечтавших о прорыве в эволюции человечества.»
Он подошел к одному из мониторов и включил его. На экране появилась запись камеры наблюдения. Дата показывала трехмесячную давность. В кадре была лаборатория, похожая на эту, но больших размеров. Возле установки с артефактом стояло несколько человек в белых халатах.
«Первый сеанс длился всего пятнадцать минут,» комментировал Берестов. «Низкая мощность, минимальное воздействие. Никаких видимых изменений. Участники чувствовали себя прекрасно, даже лучше, чем обычно. Мы увеличили длительность сеанса.»
На экране время ускорилось. Я видела, как группа исследователей несколько раз подходила к установке, как менялись показания приборов. Потом картинка резко дернулась, и запись прервалась.
«Что случилось?» спросила я.
«В момент седьмого сеанса что-то пошло не так. Артефакт вышел из-под контроля. Началось то, что мы называем каскадной реакцией. Поле расширилось, захватило всю лаборатории, потом соседние помещения. Все, кто находился в радиусе воздействия, подверглись изменению одновременно.»
Он включил другую запись. Здесь камера показывала коридоры лаборатории после инцидента. По полу валялись куски штукатурки и осколки стекла. Стены покрывали странные наросты — что-то вроде кристаллов, но органического происхождения. А посреди всего этого хаоса лежали люди. Точнее, то, что от них осталось.
Некоторые уже тогда выглядели как наши пациенты — с измененной кожей, деформированными конечностями, неестественными пропорциями тела. Другие казались мертвыми, но датчики показывали, что их сердца все еще бьются. Несколько человек передвигались по помещению, но их движения были дерганными, неестественными, словно ими управлял кто-то другой.
«Мы эвакуировали выживших сюда,» сказал Берестов. «Оказалось, что изменения необратимы и прогрессируют. С каждым днем они становятся все менее человечными. Но самое страшное не это.»
«А что?» с трудом выдавила я.
«Они сохраняют память о том, что видели в момент воздействия. И то, что они видели... это не наш мир, Анна Сергеевна. Это что-то другое. Место, откуда пришел артефакт. И судя по их рассказам, оттуда на нас смотрит нечто, что очень хочет сюда попасть.»
Внезапно все мониторы в кабинете одновременно погасли. Остался только артефакт, пульсирующий под своим стеклянным колпаком. В тишине я услышала звук, который заставил мою кровь застыть в жилах. Сверху, из палат, доносился хор голосов — всех наших пациентов одновременно. Они пели на каком-то языке, которого я никогда не слышала, но мелодия была прекрасной и ужасающей одновременно.
«Началось,» прошептал Берестов. «Они чувствуют, когда артефакт активен. И отвечают ему.»
Пение становилось все громче, все более слаженным. Словно семнадцать измененных людей превратились в единый организм, в один голос. А артефакт пульсировал в такт их песне, становясь все ярче.
«Мы должны идти,» сказал главврач, хватая меня за руку. «Когда они поют вместе, артефакт может выйти из-под контроля. И тогда...»
Он не договорил, но я поняла. Тогда произойдет то же самое, что случилось в лаборатории под Томском. Только на этот раз жертвами станем мы.
Мы поднялись наверх под звуки этого инопланетного хора. В коридорах было темно — аварийное освещение не работало. Только из-под дверей палат пробивался странный зеленоватый свет. Я заглянула в одно из окошек и увидела номер семнадцать — Сергея Волкова. Он сидел на кровати, запрокинув голову к потолку, и пел. Его глаза светились изнутри тем же зеленым светом, что и артефакт. А его кожа... его кожа стала полностью прозрачной. Я видела каждую косточку, каждый орган, каждый кровеносный сосуд. И там, где должно было быть сердце, пульсировал небольшой черный кристалл, точная копия артефакта из подвала.
«Господи боже,» прошептала я. «Что с ними происходит?»
«Они превращаются в резонаторы,» ответил Берестов. «Живые антенны, настроенные на частоту того мира, откуда пришел артефакт. И чем дальше заходит процесс, тем сильнее связь.»
Пение внезапно прекратилось. Наступила такая тишина, что слышно было собственное сердцебиение. Потом где-то в глубине здания что-то громко треснуло, словно лопнуло толстое стекло.
«Черт,» выругался главврач. «Защитная оболочка артефакта повреждена. У нас есть минут десять, не больше, пока поле не распространится на все здание.»
Мы бежали по коридорам к выходу, но двери оказались заперты. Электронные замки не отвечали, ключи не подходили. Мы были заперты внутри вместе с семнадцатью существами, которые когда-то были людьми, и артефактом, способным превратить нас в таких же монстров.
«Есть другой выход,» сказал Берестов. «Через служебный туннель в подвале. Но придется пройти мимо лаборатории.»
У нас не было выбора. Мы спустились обратно в подвал, где воздух уже мерцал от невидимого излучения. Артефакт пульсировал так ярко, что больно было смотреть. Стеклянный колпак треснул, и сквозь трещину сочилось что-то, что только отдаленно напоминало свет. Это было скорее отсутствие света, дыра в пространстве, сквозь которую просвечивало что-то другое.
И сквозь эту дыру я увидела их. Существ из того другого мира. Они были высокими, тонкими, с длинными конечностями и головами неправильной формы. Их кожа переливалась теми же цветами, что и артефакт, а глаза... у них вообще не было глаз в человеческом понимании. Вместо них на лицах зияли черные провалы, из которых лился тот же нематериальный свет.
Одно из существ протянуло руку к трещине в колпаке. Его пальцы были слишком длинными, с дополнительными суставами, а на кончиках росли что-то вроде когтей. Или кристаллов. Рука почти достигла нашего мира, когда Берестов схватил железную монтировку и изо всех сил ударил по артефакту.
Раздался звук, который невозможно описать словами. Не грохот, не звон, а что-то более глубокое — словно треснул сам воздух. Артефакт раскололся на несколько частей, и «окно» между мирами захлопнулось. Существа исчезли, но я успела заметить выражение на лице того, что протягивало руку. Это была ярость. Чистая, всепоглощающая ярость.
«Временная мера,» пояснил главврач, тяжело дыша. «Осколки все еще активны. Нам нужно убираться отсюда, пока поле окончательно не рассеялось.»
Мы добрались до служебного туннеля и выбрались наружу через аварийный выход возле котельной. На улице было темно — уже наступила ночь, хотя мне казалось, что под землей мы провели несколько минут. Здание больницы выглядело обычно, но в окнах палат все еще мерцал зеленоватый свет.
«Что будет с пациентами?» спросила я.
«Не знаю,» честно ответил Берестов. «Возможно, без активного воздействия артефакта их состояние стабилизируется. А возможно... возможно, они уже слишком сильно изменились, чтобы вернуться назад.»
Мы дошли до КПП, где нас ждал тот же черный автобус. Охранники молча открыли ворота, словно ничего не случилось. Только один из них, пожилой сержант с усами, покачал головой и произнес:
«Опять эти эксперименты. Когда же вы поймете, что есть вещи, в которые лучше не лезть?»
В автобусе я попыталась осмыслить происходящее. Семнадцать человек подверглись воздействию чего-то, что пришло из другого мира. Они превращались в нечто нечеловеческое, в проводников между реальностями. А где-то в правительственных кабинетах сидели люди, которые считали это приемлемой ценой за научный прогресс.
Дома я попыталась записать все, что видела и слышала. Но слова казались бледными, неспособными передать истинный ужас происходящего. Как объяснить кому-то, что существуют параллельные миры, населенные существами, которые мечтают вторгнуться в наш? Как рассказать о людях, которых превратили в живые антенны для межпространственной связи?
На следующий день меня вызвали в отдел кадров больницы. Там сидел незнакомый человек в штатском костюме с лицом чиновника и глазами палача.
«Анна Сергеевна,» сказал он, не представившись, «вчерашний инцидент в Седьмом корпусе требует определенных... корректировок в персональных делах. Вы переводитесь в обычное терапевтическое отделение. Все документы о вашей работе в спецподразделении изымаются. Договор о неразглашении остается в силе.»
Он положил на стол новую папку с документами.
«Подпишите здесь, здесь и здесь. И запомните — того, что вы видели в Седьмом корпусе, никогда не существовало. Эти люди никогда не существовали. Понятно?»
Я подписала бумаги. У меня не было выбора. Но в глубине души я поклялась, что когда-нибудь расскажу эту историю. Пусть не сейчас, пусть не завтра, но когда-нибудь мир узнает о семнадцати людях, которых превратили в монстров во имя науки.
Прошло тридцать лет. Советский Союз развалился, секретные проекты были закрыты, многие документы уничтожены. Я работала обычным терапевтом, лечила простуды и гастриты, выписывала больничные и ставила прививки. Но каждую ночь мне снились те зеленые глаза, тот инопланетный хор, те существа за гранью реальности.
А вчера я получила письмо. Без обратного адреса, без подписи. Внутри была фотография и несколько строк, написанных дрожащим почерком:
«Доктор Коршунова, они живы. Все семнадцать. Изменения не остановились. Они нашли способ связываться с тем миром без артефакта. Скоро они попытаются открыть портал снова. Нужна ваша помощь. Если получите это письмо, приезжайте по старому адресу. Время уходит. — Е.П. Лобанова»
На фотографии было изображено то самое здание под Новосибирском. Но теперь оно не выглядело заброшенным. В окнах горел свет — тот же зеленоватый свет, что я помнила с тех давних дней. А во дворе стояли фигуры. Семнадцать высоких, неестественно тонких фигур, которые уже мало напоминали людей.
Я знаю, что должна туда поехать. Не потому, что Екатерина Павловна просит о помощи — она, возможно, уже мертва, а письмо написал кто-то другой. Я должна поехать, потому что несу ответственность за то, что случилось. Я была свидетелем, я знаю правду. И если действительно существует опасность того, что те существа из другого мира найдут путь в наш, я должна попытаться это предотвратить.
Завтра я сяду в поезд до Новосибирска. Возможно, это будет последнее путешествие в моей жизни. Но тридцать лет назад я дала молчаливую клятву не забыть о семнадцати людях, которые стали жертвами человеческой жадности к знаниям. Пришло время эту клятву исполнить.
Если вы читаете этот рассказ, значит, я не вернулась. Или вернулась, но уже не той, кем была прежде. В любом случае, теперь вы знаете правду о том, что скрывается за грифом «совершенно секретно». Знаете о том, что где-то рядом с нашим миром существуют другие реальности, населенные существами, которые жаждут сюда попасть. И знаете о людях, которые готовы пожертвовать чем угодно и кем угодно ради сомнительного прогресса.
Помните об этом. И если когда-нибудь кто-то снова попытается проводить подобные эксперименты, остановите их. Любой ценой. Потому что цена ошибки может оказаться слишком высокой для всего человечества.
А теперь, если позволите, мне пора собирать чемодан. Поезд уходит рано утром, а мне предстоит долгий путь в прошлое. В место, где семнадцать человек все еще ждут освобождения от того кошмара, в который их превратили. И, возможно, ждут меня.
Поезд до Новосибирска шел двадцать два часа. Я сидела в купейном вагоне, смотрела в окно на проплывающие мимо леса и поля, и пыталась подготовиться к тому, что меня ждет. В сумке лежали медикаменты, которые я взяла из больницы — морфин, транквилизаторы, антибиотики. Не знаю, пригодятся ли они, но чувствовала себя увереннее с этим арсеналом.
На станции меня никто не встречал. Я взяла такси и назвала водителю адрес, который помнила наизусть. Мужчина средних лет с усталым лицом покачал головой.
«Туда никто не ездит уже лет десять,» сказал он. «Дорога разбитая, мост через речку полуразвалился. Да и место там... неприятное. Местные обходят стороной.»
«Почему?» спросила я, хотя подозревала ответ.
«Говорят, там люди пропадают. Егеря рассказывают — находят в лесу одежду, документы, а самих людей нет. Словно испарились. А еще по ночам свет странный видят — зеленый такой, как северное сияние, только у нас его не бывает.»
За доплату он все-таки согласился довезти меня до старого моста. Дальше пришлось идти пешком по заросшей тропе. Лес здесь был другим, не таким, каким я его помнила тридцать лет назад. Деревья росли слишком густо, их ветви переплетались в неестественные узоры. Листва имела нездоровый желтовато-зеленый оттенок, хотя была середина лета. А главное — в лесу царила абсолютная тишина. Ни пения птиц, ни шороха мелких животных, даже ветер не шевелил листьями.
Километра через два я увидела знакомый бетонный забор. Он был покрыт мхом и лишайником, в нескольких местах обрушился, но все еще стоял. Ворота, когда-то надежно запиравшиеся, теперь висели на одной петле. Я протиснулась в щель и оказалась на территории комплекса.
То, что я увидела, заставило меня остановиться и прислониться к стене от головокружения. Здание больницы стояло на месте, но выглядело совершенно иначе. Стены покрывали те же кристаллические наросты, что я видела в записи с камер наблюдения тридцать лет назад. Они росли из окон, из трещин в фундаменте, оплетали водосточные трубы. При ближайшем рассмотрении становилось понятно, что это не минерал и не металл — что-то органическое, живое. Наросты слабо пульсировали, словно дышали.
В окнах второго этажа горел тот самый зеленоватый свет. Не электрический — слишком мягкий и подвижный, больше похожий на свечение гнилушек в болоте. А во дворе перед зданием стояли они.
Семнадцать фигур в белых халатах. Издалека они еще напоминали людей, но стоило приглядеться, как иллюзия рассеивалась. Они были слишком высокими — около трех метров ростом. Их руки свисали почти до земли, а головы имели вытянутую, неестественную форму. Они стояли совершенно неподвижно, обращенные лицами к главному входу, словно что-то ожидали.
Я спряталась за остатками старого гаража и стала наблюдать. Минут через двадцать одна из фигур повернула голову в мою сторону. Даже с расстояния в сто метров я увидела, что у нее нет глаз — только два черных провала, из которых сочился тот же зеленоватый свет. Существо подняло руку и указало на мое укрытие.
Остальные шестнадцать синхронно повернулись ко мне. И тогда я услышала голос — не ушами, а прямо в мозгу. Он был составлен из семнадцати голосов одновременно, мужских и женских, молодых и старых:
«Анна Сергеевна Коршунова. Мы ждали.»
У меня не было выбора. Я вышла из укрытия и направилась к зданию. С каждым шагом семнадцать пар пустых глазниц следили за мной. Когда я подошла ближе, то увидела, что белые халаты на них были не ткань, а что-то вроде кожи — бледной, полупрозрачной, покрытой сетью синих прожилок.
«Вы Екатерина Павловна?» спросила я, обращаясь к ближайшей фигуре.
«Мы все — Екатерина Павловна,» ответил составной голос. «И Сергей Волков. И Ирина Каменева. И остальные. Мы стали единым. Как и должно было быть с самого начала.»
Они расступились, пропуская меня к входу. Дверь больницы была открыта, но в проеме висела какая-то мембрана — тонкая, переливающаяся, словно мыльный пузырь. Одна из фигур протянула руку и коснулась мембраны. Та растворилась, открывая путь внутрь.
Коридоры больницы тоже изменились. Стены покрывали те же органические наросты, но здесь они образовывали сложные узоры — спирали, фракталы, геометрические фигуры, которые болезненно резали глаз. По полу тянулись толстые жилы, пульсирующие в едином ритме. Они исчезали в стенах и появлялись из потолка, словно все здание превратилось в единый живой организм.
«Что случилось после того взрыва?» спросила я, следуя за группой существ по коридору.
«Взрыв не уничтожил артефакт,» ответили они. «Он освободил его. Осколки проникли в наши тела, стали частью нас. Мы больше не нуждались во внешнем источнике для связи с Домом. Мы сами стали порталами.»
«Домом?» переспросила я.
«Тем миром, откуда пришел первый камень. Наша истинная родина. Место, где мы должны были родиться, если бы не ошибка эволюции, заперевшая нас в этих примитивных телах.»
Мы поднялись на второй этаж. Здесь изменения были еще более выраженными. Потолок превратился в сплетение корней или щупалец, которые медленно извивались в воздухе. Из них сочилась светящаяся жидкость, падавшая на пол и образовывавшая небольшие лужицы. Когда я случайно наступила в одну из них, ботинок начал дымиться.
«Осторожнее,» предупредили меня существа. «Ваше тело еще не приспособилось к новой среде. Но мы можем это исправить.»
Они привели меня в большую палату, где когда-то лежали пациенты. Теперь здесь находилось нечто, что можно было назвать алтарем или операционным столом. Массивная каменная плита, покрытая теми же светящимися узорами. А над ней, подвешенный на органических нитях, висел большой кристалл — черный с радужными переливами, точно такой же, как тот артефакт из подвала.
«Новый фокус,» объяснили существа. «Мы вырастили его из осколков старого. Он больше, сильнее, стабильнее. С его помощью мы можем открыть постоянный портал между мирами.»
«Зачем?» спросила я, хотя боялась услышать ответ.
«Потому что Дом умирает,» сказали они. «Тот мир, откуда мы пришли, исчерпывает свои ресурсы. Наши истинные родители ищут новое место для жизни. А этот мир — молодой, полный энергии, полный жизни. Идеальный для колонизации.»
Вокруг алтаря начали собираться другие фигуры. Но это были не те семнадцать, с которыми я пришла. Это были новые существа — более высокие, более чуждые. Их тела состояли из того же кристаллического материала, что и наросты на стенах. А их лица... у них вообще не было лиц в человеческом понимании. Только гладкие поверхности с узорами из светящихся точек.
«Разведчики,» пояснили семнадцать. «Первые из тех, кто смог пересечь границу между мирами. Они изучают вашу планету, готовят ее к приходу остальных.»
Один из разведчиков приблизился ко мне. Его присутствие ощущалось как холодный ветер, дующий изнутри костей. Он протянул руку — длинную, состоящую из сочленений кристаллов, и коснулся моего лба.
Мир взорвался болью и видениями. Я увидела их родной мир — мертвую планету под черным небом, где остатки некогда великой цивилизации цеплялись за жизнь среди руин кристаллических городов. Я почувствовала их отчаяние, их голод по новой жизни. И я поняла их план.
Они не просто хотели переселиться на Землю. Они хотели превратить всех людей в таких же существ, как они сами. Не из жестокости — из милосердия. С их точки зрения, человеческая форма была примитивной, ограниченной. Они предлагали эволюцию, трансформацию в высшую форму жизни.
«Теперь вы понимаете,» сказали семнадцать, когда видения закончились. «Мы не враги человечества. Мы его спасители. Мы предлагаем бессмертие, единение с космическим разумом, освобождение от ограничений плоти.»
«За счет уничтожения всего, что делает нас людьми,» возразила я, превозмогая головокружение.
«Человечество — переходная стадия. Как гусеница должна умереть, чтобы стать бабочкой.»
Кристалл над алтарем начал пульсировать быстрее. В воздухе появились трещины — не физические, а в самом пространстве. Сквозь них просвечивал другой мир, полный движущихся теней и чуждых структур. И из этих трещин начали выползать новые существа — больше, страшнее, более могущественные, чем разведчики.
«Начинается последняя фаза,» объявили семнадцать. «Через час портал стабилизируется. Наши родители смогут пересечь границу между мирами. А вы, Анна Сергеевна, станете первой из новых людей. Честь, которую мы предлагаем не каждому.»
Они подвели меня к алтарю. Я не сопротивлялась — понимала, что против семнадцати измененных людей и неизвестного количества пришельцев у меня нет шансов. Но в кармане моего халата все еще лежали медикаменты, которые я взяла из больницы. Среди них был один препарат, о котором я вспомнила в последний момент.
Радиоактивный йод. Я взяла его для лечения щитовидной железы, но в больших дозах он был смертельным ядом. А главное — он разрушал кристаллические структуры на молекулярном уровне.
«Есть одна вещь, которую вы должны знать,» сказала я, лежа на каменной плите.
«Говорите,» ответили семнадцать.
«Тридцать лет назад я не просто работала в этой больнице. Я была частью команды, которая изучала артефакт. И я знаю его слабость.»
Это было неправдой, но существа поверили. Все их внимание сосредоточилось на мне, и никто не заметил, как я незаметно вскрыла ампулу с йодом и вылила содержимое на основание кристалла.
Эффект превзошел все ожидания. Кристалл начал трещать и искрить, портал заколебался, а из него донесся звук, который можно было описать только как крик боли. Пришельцы, которые уже наполовину просунулись в наш мир, начали втягиваться обратно.
«Что вы сделали?» закричали семнадцать в унисон.
«То, что должна была сделать тридцать лет назад,» ответила я, вскакивая с алтаря. «Остановила вас.»
Но йода было недостаточно, чтобы полностью уничтожить кристалл. Он только повредил его структуру, дестабилизировал портал. Пришельцы не могли пересечь границу, но и вернуться домой тоже не могли. Они оказались заперты между мирами, в состоянии постоянных мучений.
А семнадцать измененных людей начали деградировать. Без стабильного источника энергии связь между ними рвалась. Их единое сознание распадалось на отдельные фрагменты. И впервые за тридцать лет я услышала индивидуальные голоса:
«Анна... помогите... мне так больно...»
«Я не хочу... не хочу быть монстром...»
«Верните меня... верните домой...»
Это были голоса людей, которых когда-то звали Сергей Волков, Ирина Каменева, Екатерина Павловна Лобанова. Людей, которые тридцать лет назад подверглись воздействию артефакта и превратились в нечто чуждое. Но глубоко внутри, в самой сердцевине их изменившихся тел, все еще жили человеческие души.
«Что вы хотите, чтобы я сделала?» спросила я.
«Освободите нас,» прошептали они. «Мы так устали быть не собой. Мы хотим покоя.»
В сумке у меня был морфин. Достаточно, чтобы обеспечить безболезненную смерть семнадцати людям. Но это означало убийство. Даже если они больше не были полностью людьми, они все еще были живыми существами.
«Не убийство,» словно прочитав мои мысли, сказала одна из фигур. «Освобождение. Мы уже мертвы, Анна Сергеевна. Мертвы тридцать лет назад. То, что осталось — не жизнь. Это мучение.»
Я колебалась еще несколько минут. За это время поврежденный кристалл продолжал разрушаться. Трещины в пространстве расширялись, но беспорядочно, неконтролируемо. Энергия портала выплескивалась в окружающую среду, и здание больницы начало рассыпаться.
«Решайтесь быстрее,» предупредила меня Екатерина Павловна — я узнала ее голос среди других. «Скоро начнется цепная реакция. Если кристалл взорвется, энергия распространится на километры вокруг. Все живое в радиусе десяти километров подвергнется мутациям.»
Я достала шприц с морфином. Семнадцать фигур подошли ко мне и встали в круг. Они больше не выглядели страшными. Просто усталыми. Очень усталыми людьми, которые слишком долго несли невыносимую ношу.
«Спасибо,» прошептали они, когда я сделала первый укол.
Один за другим они падали на пол. Их измененные тела начинали светиться, потом становились прозрачными и, наконец, рассыпались в пыль. А из этой пыли поднимались легкие светящиеся силуэты — едва заметные, но безошибочно человеческие. Души, наконец освобожденные от чуждых им оболочек.
Когда последний из семнадцати исчез, кристалл над алтарем треснул пополам. Портал захлопнулся с громким хлопком, словно лопнул воздушный шар. Пришельцы, застрявшие между мирами, исчезли вместе с ним. А органические наросты на стенах и потолке начали засыхать и осыпаться.
Я выбежала из здания за несколько секунд до того, как оно обрушилось. Стены, пораженные чуждой биологией, не могли больше держать вес перекрытий. Больница превратилась в груду обломков, из которой не сочился зеленоватый свет.
Обратная дорога до станции заняла несколько часов. Я шла по лесной тропе, а надо мной светили обычные звезды. Воздух был чистым, пели ночные птицы, в кустах шуршали мелкие животные. Жизнь возвращалась в эти места.
В поезде я написала этот рассказ. Полную историю о том, что происходило в секретной больнице под Новосибирском тридцать лет назад и что случилось там вчера. Я не знаю, поверит ли кто-нибудь этой истории. Не знаю, стоит ли ее публиковать. Но я знаю, что должна была рассказать.
Потому что где-то в правительственных архивах все еще хранятся документы о проекте «Преображение». Где-то лежат планы новых экспериментов с артефактами внеземного происхождения. И кто-то, возможно, думает, что сможет сделать лучше, чем их предшественники.
Этот рассказ — предупреждение. Есть границы, которые человечество не должно пересекать. Есть знания, за которые мы не готовы заплатить. И есть силы во Вселенной, с которыми лучше никогда не встречаться.
Семнадцать человек заплатили за это понимание своими жизнями. Их жертва не должна быть напрасной.