ПРОЛОГ
Дорогие друзья!
Отец моего мужа и дедушка моих дочерей
был фронтовиком, воевал в Великую Отечественную войну, прошел большой тернистый путь от начала войны до ее победы. Его имя Петр Васильевич Волков.
Он много нам рассказывал о войне. Я его спросила,-' Почему вы так часто вспоминаете военные годы?"
Он ответил:" Это была наша юность и наша святая обязанность защищать Родину".
В 1987 году Чечено- Ингушское книжное издательство в городе Грозном издало небольшую книгу Волкова П.В. "Фронтовые были'.
Петр Васильевич подписал ее и подарил своей внучке Ирине.
Я предланюгаю вам вместе с моей семьей прочитать один из рассказов.
Вечная память победителям!
ПАМЯТЬ СЕРДЦА.
Давно у меня написан этот заголовок. А вот начать рассказ никак не могу. События давной военной поры теснятся в голове. Их великое множество - и событий, и небольших эпизодов. Память оставила самое впечатляющее, самое главное - моих фронтовых друзей, и прежде всего тех, кто погиб, кого мы со скорбью хоронили, без цветов, без музыки, обреченных на безгробье.
На фронте можно перенести любые тяготы. И мы переносили их. Привыкали ко всяким невзгодам. Лишь с гибелью товарищей, с тем, что вот он был рядом, но ахнула мина - и нет его, не соглашаешься, не можешь примириться.
И каждый День Победы, когда возлагаются венки на могилы погибших, я мысленно вижу их - молодых, веселых. В таурной музыке я слышу их голоса. Болью сжимается сердце. Оно ничего не может забыть. Память сердца- вечная память! Память как бы возвращает нам фронтовых друзей из небытия, побуждает каждого из нас ровняться на этих парней , и так же как они, беззаветно, выполнять свой долг перед народом, страной, жизнью.
Вот он передо мной, комбат Давиденко, как я его помню, в этот самый тяжелый, самый страшный период войны, когда из радио звучали названия оставленных городов. Высокий лоб нахмурен, нос прямой, в уголке большого рта дымится папироса.
- Партбилет здесь,- и тычет себя под сердце указательным пальцем, - ну а часы, деньги- это пустое.
Я хотел что- то возразить, но Давиденко резко меня оборвал:
- На всякий случай говорю.
А до такого случая оставалось совсем мало времени.
Из командиров в батареи капитан остался один, и когда у него возникла острая необходимость посоветоваться или поделиться каким либо своим решением, он обратился ко мне. Почему именно ко мне, я бо сих пор не знаю.
- Знаешь что?- деловито говорит капитан, - я думаю, пока не поздно упряжки с одними орудиями надо отправлять. Налегке они проскочат. А мы уж как- нибудь прорвемся.
Своего решения на этот счет я не имел и согласился с ним.
- Да. Наверное, так будет лучше.
И упряжки с орудиями, словно птицы, понеслись по ровной грунтовой дороге в соседнее село, где стояли наши основные силы. Это мы прикрывали их отход.
Мины рвутся справа, слева, впереди, сзади. А кони, вытянув шеи, без понукивания отдают все силы скорости. Первое орудие перевалило за спасительный пригорок, второе, а за ним - третье. И тогда только фашистские минометчики нащупали дорогу. Но было уже поздно.
Давиденко, встретившись со мной взглядом, облегченно вздохнул:
- Ну, главное сделано.
Сзади, за колхозной конюшней, загомонили гитлеровцы, застрочили их автоматы. Стреляли они бесцельно, так, для острастки. Давиденко повернулся, прислушался, и размахнувшись, одну за другой бросил через крышу две гранаты. Взрыв! Взрыв! Мгновенье сверлит мозг тишина: ни автоматной стрельбы, ни голосов. Потом закричали раненые.
- В аккурат попал,- обрадованно сказал капитан. Обвел всех батарейцев взглядом, словно запоминая каждого, и произнес строго и властно:- Вперед!.
По привычке, слегка пригибаясь, мы побежали через открытое пространство. Из- за насыпи узкоколейки, что проходила слева, выбежали фашисты, строча из автоматов. Давиденко, перегнав всех, прыгнул в открытый прямо на середине дороги окоп. Я не видел, а только слышал, как он стрелял из единственного в батарее ППД то в одну сторону, то в другую. Густой овес, старая межа, размытая дождями, и над головой жгуче свистят пули. " А капитан, наверное, ползет последним", - думал я.
Внезапно опустился туман. Он лег так быстро, что мы и не заметили. Замолчали вражеские автоматы, перестали свистеть над головой пули. Мы встали на колени, потом, пригибаясь, словно боясь проткнуть головой туман, встали в рост.
Сзади капитана Давиденко не было. Он не полз с нами и не шел в рост. Капитан лежал с простреленной головой в том же окопе, из которого прикрывал наш отход.
Он один, ценой своей жизни, уберег и батарею и всех батарейцев, а мы не смогли уберечь его одного.
Там, в Кировоградской области на западной окраине села под высоким тополем мы и похоронили нашего капитана в той же плащ- полатке, в которой в полночь вынесли его.
Перед моим мысленным взором до сих пор стоит картина нашего отступления. Враг оказался тогда сильнее нас, и ни героизм наших войнов, ни их ненависть к захватчикам, вторгшимся на советскую землю, не смогли отвратить нашего исхода тех боев. Но даже тогда, когда враг торжествовал, полагая что он уже овладел частью нашей земли насовсем, мы знали, мы верили, что вернемся сюда. А пока предстояло шагать. Так и дошагали мы до Воронежа.
От батареи осталось одно орудие, три упряжки коней и семь солдат. Всех нас проверили, как вышедших из окружения, и направили в стрелковый полк, который стоял в обороне. Нам указали место для огневой позиции. Я вошел в строевую часть становиться на довольствие. Возвращаясь назад увидел: мои батарейцы сидели кругом, а в центре на снарядном ящике стоял на одном колене наш комиссар. Лицо его, круглое, улыбчивое, поворачивалось то к одному, то к другому. Он что- то рассказывал. Слов я не слышал, но по выражению лица слушателей догадался, что новостью он делился приятной. Хотя и мало их в то время было- приятных новостей.
Старший политрук Зима был комиссаром артеллерийского полка. Со многими служил и раньше. Все любили его. Он постоянно находился на виду. Не было дня, чтобы комиссар не побывал в батарее. Поговорил с людьми, опять куда- то торопился.
- Куда вы?- спросят его.
- Пойду проведаю пехоту. У них трудный был сегодня день.
Или:
- Пойду в штаб, там я еще не был.
Я много раз видел нашего комиссара под огнем. Он не заигрывал со смертью, не кравсовался молодецкой храбростью, он просто работал, зная, что это опасная работа, но ее должен выполнять комиссар. Бывало под бомбежкой или артналетом мы прячемся в акопах и траншеях, а он только пригнется и продолжает наблюдать за полем боя или за тем, что творится в небе.
А потом не пришел к нам комиссар днем, не пришел и ночью. Прошел слух, что погиб наш комиссар. Горевали мы.
Прошло время.
И вдруг я увидел его в своей батарее. Подошел, поздоровался. Комиссар узнал меня, обнял, а затем тряхнув над головой газетой продолжал:
- За период с шестого по десятое декабря освобождено свыше четырехсот населенных пунктов, захвачено триста восемьдесят шесть танков, четыреста шесть орудий и минометов, пятьсот сорок шесть автомашин, семьсот четыре мотоцикла. Наступление продолжается, трофеи подсчитываются. Победа! И где, под Москвой!
Эту весть и веру в наши силы принес наш комиссар. Минуло время, когда нас мучали вопросы: почему мы отступаем?, почему у врага больше самолетов, танков? Почему? Почему? Почему? Все наши "почему" вставали перед нами. Теперь благодаря комиссару многое стало проясняться.
Небо сурово сдвигала клочкастые брови туч. По утрам на землю ложился туман. Люди выглядели в тумане крупней, чем были, а может и правда становились больше, росли. Потом воздух сделался сухим, колючим. Землю сковал мороз. Копать стало трудней, к лопате потребовался лом, кирка. Работали много, построили землянку, принялись за устройсиво огневых позиций. Вырыли их четыре с погребками для боеприпасов с ровиками для расчетов и получили новых четыре гаубицы. Днем работы было так много, что солдаты забывали о себе. Так шли дни, недели.
Длинен зимний вечер. Солдатское сердце просит песен. Песня всегда была нашим верным спутником на фронтовых дорогах. Пели хором и в одиночку. Были спеты все песни, какие мы в то время знали. Как то к нам в землянку зашел комиссар Зима. Дослушал до конца " По долинам и по взгорьям", похвалил и вынул из кармана гимнастерки листок.
- Принес я вам новую песню. Она про нас, военных. Был в армейском штабе и слышал, как ее исполняла санинструктор. Попросил, чтобы переписала, и вот...- Он пробежал глазами первый куплет и запел:
- Вьется в тесной печурке огонь
На поленьях смола как слеза
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза-
Голос у комиссара был не сильный, даже с хрипотцой, но песня сразу же нас захватила, покорила задушевностью. В наступившей тишине он пел про свою грусть о любимой, о четырех шагах, которые отделяют от смерти. Закончив песню, комиссар замолчал. Песня была про нас, и все приумолкли, задумавшись.
- Мы воюем за жизнь , а жизнь без песни, что пища без соли, - заговорил наш комиссар после затянувшегося молчания. - Останусь жив, и песня эта останется со мной на всю жизнь, а если погибну, то спойте ее, как говорится, на помин души.
Потом я дня на два выбыл из батареи. Вернулся на попутной машине до развилки, - я бегом в батарею. Кажется, год не виделся со своми. Соскучился. Еще издали услышал, как в блиндаже поют:
- Вьется в тесной печурке огонь...
Ну думаю, все хорошо, коль поют. Вбежал в землянку, а батарейцы пели стоя и у многих на глазах были слезы. Пели долго- грустные, скорбные.
Потом мне рассказали: был в пехоте наш комиссар, а тут гитлеровцы пошли в атаку, без артподготовки, без автоматной трескотни. Шли молча, закоченевшие от лютого мороза и пронизывающнго ветра в лощине, где они стояли. За нашей обороной был лес, а это- дрова, тепло и добротные блиндажи, обжитые нами.
Когда фашисты подошли метров на шестьдесят, старший политрук Зима первым выскочил из траншеи и с криком" Смерть немецким фашистским оккупантам!" увлек за собой роту, а потом и весь батальон.
Отбили гитлеровцев, а комиссара принесли на плащ- полатке. Превозмогая боль, он пытался улыбнуться:
- Ничнго. Вот врачи подремонтируют, еще повоюем и споем.
Но когда его доставили в штаб полка, он уже не улыбался. Видно силы, отпущенные ему, закончились, и на лице все отчетливее проступала печать смерти. В полночь он умер.
Вот и поминали бойцы нашего комиссара песней.
В песне я отчетливо услышал звонкий девичий голос. Стал искать, кто же это мог быть?
В самой гуще солдат стояла санинструктор Софья. Каждый знал ее по имени- Софья. Москвичка. С третьего курса медицинского института добилась в райкоме комсомола отправки на фронт. Попав в госпиталь, не успокоилась. Перевели в медсанбат- тоже не то. Наконец назначили ее санинструктором стрелковой роты.
В дни тяжелых боев, когда фашисты отаковали по пять- шесть раз в сутки, когда ночи от разрывов снарядов становились светлыми как день, а дни от дыма и вздыбленной земли, темнели как ночи, о ней заговорили в нашем полку. Артиллерийские позиции в то вреия располагались в боевых порядках пехоты, и я видел, как она ходила вместе с ротой в атаку, а потом выносила с поля боя раненых, помню как эта хрупкая девушка взвалила себе на спину крупного пехотинца, прихватила его ремнем, а второго пострадавшего, что был поменьше, взяла за руку. Сгибаясь под тяжелой ношей, она шла под пулями, пока обоих не доставила в укрытие.
Софья была без шинели, туго подпоясанной гимнастерке, на груди поблескивал орден Красной Звезды. Теперь у всех ордена. Ими никого не удивишь. Тогда ордена были редкостью. В полку у нас можно было по пальцам пересчитать орденоносцев. Мы нашивки за ранения носили как ордена. Да, они в то время проходили на равне с орденами. Оказалось, что Софью перевели к нам в батарею, и она сразу же познакомила нас с новой песней.В батарее ей понравилось. Она по своему выбору могла быть или на огневой позиции, или на наблюдательном пункте. У огневиков народу много. По вечерам все собирались в землянке и пели. У девушки был красивый голос, и она выделялась. Только вот жалела, что нет гитары.
На наблюдательном пункте Софья садилась в стереотрубе и часами наблюдала, что делается у фашистов. Вскоре она знала все пулеметные позиции врага, блиндажи, ходы, сообщения. Когда оборона была изучена, Софья к КП охладевала и больше времени проводила у нас - огневиков. Бывало сядет рядом и начинает задавать вопросы, вопросы ее были самыми неожиданными. Что такое подвиг? Готовится ли он заранее или созревает вдруг? Почему бывают предатели?
Однажды она со мной повела разговор, который я помню почти дословно:
- Почему одни люди умирают мужественно, иные даже красиво, так, что их смерть дает другим новые силы для жизни, для борьбы, а иные делают последние шаги на четвереньках, жалобно скулят и теряют на краю гибели последние крохи человеческого достоинства?
Софья замолчала. Она сидела и покачивала головой, как бы искала ответ на свой вопрос: почему?
- Не может , - говорила она,- умереть человек с достоинством, если он повестку увидел и обомлел, затрясся мелкой дрожью. У него, думается, перед угрозой гибели должна всплыть и затмить все на свете одна мысль:"Моя жизнь мне дороже всего", и он пытается спасти ее любой ценой, чаще всего ценой отвратительных унижений. Тот, кто глубоко убежден в справедливости своей борьбы, тот не будет в предсмертный час лизать сапоги врага.
Софья гордо вскинула голову, взгляд ее темных глаз был устремлен в пространство. Она, видимо, сейчас жила жизнью Зои Космодемьянской, которая на виселицу шла с поднятой головой. Я был глубоко взволнован ее порывом, в нежном и хрупком теле девушки кипела гордая и гневная душа солдата.
Шли долгие весенние дни. Софью очень тяготила наша оборона, ей хотелось простора, действия, наступления.
На левом фланге у нас отгремел победными залпами героический Сталинград. Родина торжествовала! Командование сосредоточила на Воронежском фронте перед Острогожско- Россошанской наступательной операцией превосходящие силы над противником- много солдат, танков, артиллерии.
После длительной и плотной артиллерийской подготовки наши войска перешли в наступление, но продвинулись на небольшую глубину. Фашисты здесь хорошо поработали над укреплением своей обороны. Наступил второй день, и наши войска не смогли прорвать первую полосу. Лишь только на третий день мы преодолели первую, вторую и третью полосы.
А вечером второго дня у нас в полку произошел случай, который и до сего времени у меня в памяти. Пролетело не одно десятилетие, а я всем сердцем на войне- в том дне пятнадцатого января тысяча девятьсот сорок третьего года.
Бои шли жестокие.
За день наступления мы очень мало продвинулись: может на километр или два, и пехота измоталась окончательно. Командир батальона приказал проверить поле боя, чтобы не осталось на ночь ни одного раненого на снегу. Проверить было некому. Все санинструкторы выбыли из строя- либо были ранены, либо убиты. Наша Софья тоже была ранена, но она пошла проверять поле боя, из огневивов никто об этом не знал. Одного раненого привела, второго на плащ- палатке притащила, пошла за третьим ( слышала голос) и ... не вернулась. Когда об этом узнал командир полка, он послал взвод разведчиков, комендантский взвод, они облазили весь передний край, но Софью так и не нашли.
Ее нашли утром, когда наша пехота вместе с танками прорвала немецкую оборону и устремилась в прорыв. Софья лежала в метрах двадцати от немецкой траншеи. Врач из медсанбата уверял, что ее тело не успело замерзнуть, и было еще теплым, но бездыханным.
Накрытая полковым знаменем Софья еще сутки продолжала наступать вместе с полком и была похоронена в освобожденном селе Иловское.
В двадцать один год она ничего не успела сделать, кроме того, что стала героем.
А впереди была большая и долгая война...