Как и все дети на белом свете, я дико хотел собаку. Не какую-нибудь «букашку на верёвочке», а настоящего зверя! Я мечтал об алабае. Это такая огромная собака, что если встанет на задние лапы, то будет ростом с моего папу! А папа у меня — ну просто дядя Степа, выше всех во дворе! И чтобы кличка у него была смешная — Банан. Вот представь: захожу я в булочную. «Дзинь-дзинь!» — звенит колокольчик. Там тишина, всё чинно. А я вдруг как рявкну во весь голос:
— Бананчик, ко мне!
Все так и обернулись разом — ждут белого пуделя или болонку с бантиком… А в дверь, скрипя паркетом, с трудом протискивается, пыхтя, мой белый медведь! Все ахнули:
— Ой!
а я — хохочу до упаду! Ну просто красота же!
Но родители не одобряли мои мечты. Папа, разворачивая газету, бубнил:
— Максим, куда нам в нашу квартиру алабая? Он один у тебя в комнате не поместится, а уж спать…
А мама, помешивая суп, добавляла:
— Да и кто его выгуливать будет? Ты в школу, мы на работу…
Однажды утром, когда каша казалась особенно противной, я снова завел свою пластинку:
— Хочу собаку! Ну хо-о-очу!
Я капризничал и дулся. И вдруг мама вместо обычного «хватит ныть» загадочно сказала:
— Знаешь, Максимка, у меня на работе подруга… Они всей семьей уезжают на неделю на море. А их собаку, Рона, девать некуда. Джек-рассел-терьер, такой маленький. Вот если ты с ним справишься, докажешь, что готов... тогда, может, и о своём подумаем.
У меня аж дыхание перехватило! Собака! Пусть не Банан, но всё же собака!
— Давай! — выпалил я, уже представляя себя героическим собаководом.
Через день у нас появился Рон. Маленький? Да! Но энергии в нём было на три алабая! Он носился по квартире как угорелый. Мама охала, поднимая обломки тапка. Папа мрачно констатировал:
— Кажется, у меня закончилась обувь. Рон съел последние сандалии. Остались только те, что на мне.
Но главная особенность Рона заключалась в другом: он панически боялся оставаться один.
Утро у нас превращалось в цирк. Родители собирались на работу, я — в школу, а Рон уже был на взводе. Папа придумал сложный ритуал побега. Он брал потрёпанную резиновую кость Рона и командовал нам:
— На выход! Готовы?
Мы втроём подходили к двери. Папа кричал:
— Рони, апорт! — и швырял кость в конец коридора. Пёс, как стрела, летел за ней. А мы в это время выскакивали за дверь и захлопывали её! Сердце колотилось, как после ограбления банка.
И вот настали выходные. Вечером мы собрались к бабушке. Мама напекла ватрушек с творогом — просто объедение! Часть ватрушек мама аккуратно сложила в коробку для бабушки, а другую, огромную кучу, оставила на кухонном столе, прикрыв сверху краешком скатерти.
— Остынут, — сказала она.
Папа, как фокусник, снова проделал трюк с костью.
— Рони, апорт! — кость полетела, пёс рванул за ней, а мы — шмыг за дверь!
У бабушки было здорово. Но где-то внутри меня копошилась мысль: а как там Рон? Вернулись домой через пару часов. Подходим к двери — тишина. Странно… Мама открыла дверь ключом. Тихо.
— Рони? Где ты, малыш? — позвала мама. Ни лая, ни топота.
— Что-то не так... — нахмурился папа.
— Рони-и! — закричал я.
В ответ с кухни донеслось слабое... кряхтение.
Мы вбежали на кухню и обомлели. Рон лежал на полу посреди кухни. На спине. Его живот был раздутым, как шар, — больше арбуза! На столе стояла пустая тарелка из-под ватрушек. Он едва дышал, но на его морде блуждала блаженная улыбка. Он был счастлив. Очень.
— Ой, мамочки! — ахнула мама, бледнея. — Это же собака Люды! Как я ей в глаза посмотрю?!
Папа ничего не сказал. Он подхватил этого «шарика» на руки — Рони лишь слабо пискнул — и скомандовал:
— В ветклинику! Быстро!
Ворвались в клинику. Врач, молодой парень, поднял брови:
— Ого! Что случилось с Колобком?
— Съел 2 килограмма творожных ватрушек! — выдохнул папа.
Врач присвистнул:
— Ну и аппетит! Давайте посмотрим.
Обследование, рентген… Оказалось, ничего смертельного, но Рон чувствовал себя удавом. Ему прописали слабительное и строго-настрого велели:
— Гулять! Каждые три часа! Чтобы… э-э-э… процесс пошёл.
Так началась моя самая длинная ночь. Каждые три часа я вставал, одевался и вытаскивал Рона, всё ещё похожего на надувной шарик, на улицу. Мама пыталась встать вместо меня:
— Спи, Максимка, я сама.
Но я помнил: это мой экзамен. Я обещал! И снова шёл в темноту.
К утру я еле держался на ногах. В школу я шёл, спотыкаясь. Учительница спросила:
— Максим, ты заболел?
А я пробормотал:
— Нет… собаку выгуливал…
Думаю, она не поняла.
После школы я еле волочил ноги. Открыл дверь… И тут навстречу мне, как ни в чём не бывало, весело виляя хвостом, помчался Рони! Бодрый, подтянутый! Он прыгал вокруг меня, лизал руки. И я вдруг почувствовал такую тёплую волну… и такую дикую усталость.
Через два дня приехали хозяева Рони, он завизжал от восторга. Они были рады, благодарили нас. А я смотрел, как они уходят, неся на руках своего проказника, и думал о ночных походах под холодными звёздами, о съеденных тапочках, о ватрушках и о том, как он улыбался, лёжа с раздутым животом.
И знаете, мой огромный Банан как-то сразу померк в моих мечтах. Потому что я понял главное: собака — это не только «гав» и весёлые прогулки. Это каждое утро — цирк с побегом. Это ответственность. И это ночные дежурства во дворе, когда весь мир спит, а ты, зевая во весь рот и шмыгая носом, помогаешь маленькому другу под огромным звёздным небом. Вот это по-настоящему. Хотя... алабай по кличке Банан — это всё равно круто! Но об этом — потом. Когда-нибудь.