Татьяна Алексеевна Галкина пишет из Краснодара и о Краснодаре. В нашем блоге опубликована статья о предвоенном и уже освобожденном от фашистов городе - ее можно прочитать здесь. Сегодня же публикую достаточно подробные воспоминания о том, что происходило в Краснодаре во время оккупации.
«Наши, наши, наши пришли!!!» - эти восторженные возгласы раздались на нашей улице рано утром. Все вмиг проснулись и почему-то не побежали во двор, а раскрывали окна и, кто моложе, стали прыгать на улицу, благо дом был одноэтажным. Побежали по улице Красной к улице Пролетарской, где увидели конников в белых полушубках, которые скакали от железнодорожного вокзала. Увидели мертвых немцев в сапогах на босу ногу и в трусах. Видно, со сна они не успели одеться, повыскакивали кто в чём, и тут пришел им конец. Догорал Дворец пионеров. Мы бежали и кричали: «Ура! Наши! Немцам капут!»
А предшествовало празднику освобождения ощущение, близкое радости, оттого что наши идут, скоро придут и прогонят немцев. Узнали мы об этом из листовки, наклеенной на стене газетного киоска недалеко от нашего дома, за углом музея. Я и сейчас помню эти строки, написанные химическим карандашом на листке из школьной тетради: «Дым средневековых пожарищ окутал наши города и села. Но недолго проклятым фашистам остается хозяйничать на советской земле. Товарищи, держитесь, верьте, скоро придет освобождение!»
До войны рядом с нашим двором был зрительный зал летнего кинотеатра «Профинтерн», превращенный немцами в пустырь. Спешно удирая, они жгли на этом пустыре разное военное имущество. В пламени взрывались и ящики с патронами. Один из оккупантов, постоялец соседнего двора, стоял, глядя на огонь, и стрелял при этом куда попало. Так был подстрелен наш охотничий пес Джим, который лежал недалеко от кострища. Я и дедушка были поблизости и видели, как с воем взвился наш Джимка… Дома он забился в дальний угол под кровать, а мы с ужасом думали о том, что и нас так же могла настигнуть пуля. Пес наш выжил, но ослеп и потерял чутье, так как был ранен в голову.
Работа «ночных ведьм»
Мы жили в доме, примыкавшем по Красной улице к художественному музею. Немцы в музее устроили какой-то склад и охраняли его тщательно. На посту стояли часовые в огромных соломенных калошах. Зима 1942-1943 года была снежной и морозной, а холода немцы боялись. Так вот, этих часовых в «чунях» вдруг не стало. В январе 1943 года Краснодар начали здорово бомбить, и мы знали, что это наши. Бомбы бросали на бреющем полете корзинами. Десятикилограммовые бомбы упаковывались в круглые корзины и сбрасывались в места, где были расположены немецкие подразделения.
Недалеко от нашего дома было несколько таких учреждений: казино в здании Пушкинской библиотеки, полевая жандармерия в здании краевой милиции на углу Красной и Пушкина, а в здании адыгейской больницы расквартированы были немецкие части, а одно время - конюшни. Удирая, немцы поджигали здания в городе, взрывали их.
Так вот, мы знали, что бомбят наши. Как стало известно позднее, женский авиаполк («ночные ведьмы» - так их прозвали панически боявшиеся бомбежек немцы). Мы радовались и ждали, ждали прихода Красной армии. В наш двор тоже упала бомба, но, к счастью, ушла глубоко в землю, где и взорвалась. Жильцы не пострадали, но у соседей была разрушена зимняя веранда, а в нашей квартире треснула капитальная стена от пола до потолка.
Откуда-то просочились слухи о разгроме немцев под Сталинградом. Взрослые об этом говорили тихо, но с надеждой и уверенностью, что освобождение не за горами.
Что было в дни оккупации
В дни оккупации нас заставляли сидеть за закрытыми ставнями. Комендантский час длился весь день и ночь, ходить по городу разрешалось с 12 до 16 часов, и мы украдкой убегали почитать очередное объявление на заборе или стене и рассказать во дворе взрослым.
А немцы свирепствовали. Устраивали облавы на рынках, искали партизан. Вешали прямо на уличных столбах людей, заподозренных в связях с партизанами. Мой дедушка Иван Иванович Бундурь попал в такую облаву, но чудом спасся. Помогло удостоверение инвалида труда, которое было при нем. Мама, уходя из дома, всегда брала меня с собой, и я помню, как она велела мне смотреть под ноги, а не вверх и не по сторонам, - это чтобы я не видела людей, повешенных фашистами.
С самого начала оккупации самовлюбленные фашисты в фуражках с высокой тульей, смотревшие на советских людей с презрением, объявили об обязательной явке на сборные пункты евреев в возрасте от 15 до 70 лет. Поползли слухи о каких-то «душегубках». Оказывается, я их не раз видела на улицах: этакий невинный серый автобус с задней дверью и занавешенными окнами. Только после освобождения мы узнали правду об этих «автобусах» и о рвах, заполненных останками детей, женщин и стариков. Вот чего избежал мой дед, да и мы с мамой тоже.
Когда через Краснодар шли впоследствии передовые немецкие части, фашисты показали себя сразу: ходили по дворам с собаками, вооруженные до зубов, обыскивали дома и сараи, штыками переворачивали содержимое сундуков, шифоньеров и комодов. Оказывается, искали, не спрятана ли где военная форма или оружие, документы, свидетельствующие о коммунистах и комсомольцах. Мобильные части занимали наши дворы и квартиры. Так, в нашей квартире из двух смежных комнат, из которых проходная была темной, они устроили полевой штаб - канцелярию, в который с утра до ночи сновали какие-то писари и офицеры. Стучали на пишущей машинке, играли на нашем пианино мелодию «Ах, мой милый Августин...», чувствовали себя хозяевами. Но через неделю они ушли, оставив на входной двери бумажку с реквизитами военной части. Так эта бумажка и висела почти всю оккупацию, отпугивая немцев до самого конца 1942 года, пока один из них, вчитавшийся внимательно, не понял, что этой самой военной части давно нет.
Мама и дедушка
К нам явились как-то полицай и ефрейтор. Было это, когда немцы засобирались «эвакуироваться». Они, как и всегда, искали партизан, но наш раненый Джим отвлек их, и они ушли. Явились они к нам, конечно, не просто так: мама - врач Лариса Ивановна Гришина - тайком лечила раненого командира Красной армии, лейтенанта, которого прятала у себя наша соседка. Мама делала ему перевязки, принимала меры, чтобы не было гангрены. Я потом узнала, что звали его Володей и что его переправили к нашим через фронт. Как? Не знаю. Однако кто-то знал, и пришли за мамой полицаи. И случай с собакой спас ее от неминуемой гибели. Мама всю жизнь работала в медицине, стала отличником здравоохранения, обучала молодых врачей бороться с инфекциями, предотвращать эпидемии, принимала участие в ликвидации малярии на Кубани. Но пребывание в оккупации не дало ей возможности в послевоенное время продвигаться по службе, несмотря на способности и опыт.
Жили мы, как и все в оккупации, очень голодно. Дедушка сапожничал, чинил обувь всей округе, мама с соседкой ходили в ближайшие станицы Пашковскую и Васюринскую менять вещи на муку, постное масло, кукурузу. Дедушка сделал жернов, и мы всей семьей, вместе с соседями, дробили кукурузу, мололи ее на мамалыгу. Прошло почти семьдесят лет, а я до сих пор помню вкус этой мамалыги и «торта» из кукурузной муки на воде.
Папа – боец партизанского отряда
Да, многое приходит на память, связанное с освобождением в феврале 1943 года. Повторюсь: эта захлестывающая радость, эти счастье и восторг освобождения живут во мне всю мою жизнь и сравниться могут только со счастьем праздника Победы.
12 февраля нас освободили, а через пять дней, 17 февраля, когда я сгребала снег во дворе, показалась знакомая родная фигура в шинели. Это вернулся домой мой папа.
Папа, Алексей Иванович Бундурь, был врачом. Он покинул Краснодар вместе с отходившими в тяжелых боях частями и с уже сформированным партизанским отрядом Кагановичского района Краснодара. Нам, оставшимся в своих домах и дворах, было очень страшно. Сидели за закрытыми ставнями, но все равно видели, как небо заволакивал черный дым от горящей на нефтеперегонном заводе нефти. На западной окраине города шла перестрелка в кровопролитных боях с наступавшими фашистами. За два дня до прихода немцев, 7 августа, папа забежал на минутку домой, снял меня с дерева, где я рвала алычу, и сказал, что скоро вернется.
Партизаны ушли в горы, в верховья реки Шебш, и базировались в районе села Шабановское. Папа был бойцом и врачом партизанского отряда «Грозный», где командиром был Баштовой, комиссаром - Кривошеий. Все шесть месяцев оккупации папа оказывал первую помощь раненым бойцам с передовых позиций, в случае необходимости оперировал и затем организовывал их переправу в Туапсе для госпитального лечения. В отряде обеспечивал баню, питание бойцов, а когда приходилось - брался за винтовку и отгонял выстрелами самолет-разведчик, который часто барражировал в их расположении. За участие в боях папа награжден медалями «За боевые заслуги», «Партизану Отечественной войны», «За оборону Кавказа», был представлен командованием к награждению орденом Красной Звезды.
Прошло почти 80 лет - целая жизнь… Но никогда не сотрется, не изгладится из памяти радость освобождения, когда ликовали в едином порыве абсолютно все. Люди были одной семьей, все стали друг другу родными и близкими. А впереди была окончательная Победа над врагом, и полная надежд жизнь, и труд по восстановлению разрушенного хозяйства войной, и мирное процветание в дальнейшем, и уверенность в том, что так оно и будет.
И павшим воинам за эту Победу - вечная память!»